12

Две недели с Марсом научили меня многому. Я научилась различать его равнодушное «мрр» от предостерегающего шипения, когда Грейс оказывалась слишком назойливой. Научилась не пытаться его гладить, а просто ставить миску с кормом и менять воду, соблюдая дистанцию. Он был идеальным гостем из мира Лизы - самодостаточным, не требующим ласки, но безупречно чистоплотным и требовательным к порядку.

Я отправляла отчеты каждые два дня. Коротко, как она любила: «Марс ест. Спит на шкафу. Лоток чистый». Иногда прикрепляла фото - рыжий комок на фоне моих занавесок. Ответы были лаконичны: «Хорошо», «Спасибо», «Продолжай».

А потом связь прервалась. После моего пятого отчета не последовало ничего. Ни «хорошо», ни «спасибо». Тишина.

Сначала я подумала - может, плохая связь, она в дороге. Прошел день. Два. На четвертый день тишины страх начал медленно подниматься по спине холодными мурашками. Что, если с ней что-то случилось? Что, если те «риски», о которых она упомянула, материализовались? Мои мысли метались между надеждой («может, просто не может выйти на связь») и паникой («а что мне делать с Марсом? А с Даней? А со всем этим?»). Ее исчезновение оставляло меня один на один с последствиями нашего странного альянса.

На пятый день вечером раздался звонок в дверь. Не обычный, а какой-то неровный, слабый, будто кто-то постучал и едва не упал.

Даня был в ванной. Я подошла к двери, посмотрела в глазок - и сердце упало в пятки.

На площадке, прислонившись к косяку, стояла Лиза. Но это была тень той Лизы, которую я знала. Ее лицо было смертельно бледным, под глазами - фиолетовые тени. Короткие волосы слиплись от пота. На ней была та же дорогая, но теперь мятная и грязная мужская рубашка и брюки. И она держалась левой рукой за правый бок, а под пальцами, на светлой ткани, расплывалось темное, влажное пятно.

Я молниеносно откинула цепочку и втянула ее внутрь, захлопнув дверь. Она почти упала на меня, ее вес был неожиданно тяжелым.
- Тихо, - выдохнула она хрипло. - Никому...
- Что с тобой? - прошептала я, пытаясь удержать ее на ногах.
- Пуля. Широко. Не насквозь, - она говорила отрывисто, сквозь стиснутые зубы. - Не в больницу. Договорилась.

Она «договорилась». Конечно. Ее мир решал такие проблемы без лишних свидетелей.
- Даня дома, - в ужасе прошептала я.
- Убери. Сейчас же, - ее глаза, потускневшие от боли, внезапно вспыхнули прежней стальной волей.

Я почти втолкнула ее в ванную, как раз когда оттуда вышел Даня, закутанный в полотенце.
- Ир, кто там? - спросил он.
- Никого! Показалось, - я заслонила собой дверь в прихожую, пытаясь дышать ровно. - Дань, слушай, Марс... кот, кажется, чем-то отравился. Его рвет. Мне срочно нужна помощь, нужно maybe вызвать ветеринара на дом, но я не знаю, куда звонить... Можешь поискать в интернете, пока я за ним смотрю?

Я сыпала словами, и голос звучал неестественно высоко. Но Даня, увидев мое перекошенное от паники лицо (которое было вполне реальным), кинулся к компьютеру: «Конечно, конечно, щас все найду!»

Я проскользнула в ванную. Лиза сидела на крышке унитаза, склонившись вперед, одной рукой сжимая рану, другой упершись в колено. Дыхание ее было поверхностным и частым.
- Сними рубашку, - приказала я голосом, которого сама не узнала. Голосом матери, командира, кем угодно, только не тихой Иры.

Она послушалась, скрипя зубами, когда пришлось поднять руку. Под рубашкой оказался плотный, уже пропитавшийся кровью компресс из какого-то бинта. Я осторожно его отклеила. Рана на ребрах была неаккуратной, рваной, с воспаленными, темно-багровыми краями. Пуля, видимо, прошла по касательной, сорвав кусок плоти. Это было ужасающе, но, как она и сказала, не смертельно. Если, конечно, не считать инфекции и потери крови.

У меня в ванной была домашняя аптечка - увесистая, потому что Даня вечно что-то резал или обжигал в гараже. Я вывалила все на пол. Антисептики, бинты, гемостатическая губка, даже шовный материал для крайних случаев, который я когда-то купила в панике после просмотра фильма про катастрофу.

Я действовала на автопилоте. Промыла рану хлоргексидином, увидев, как ее тело напряглось от боли, но она не издала ни звука. Засыпала рану специальным порошком с антибиотиком, наложила гемостатическую губку и туго забинтовала. Мои руки не дрожали. Была только цель - остановить угрозу здесь и сейчас.

- Где твои люди? - спросила я, завязывая бинт.
- Нельзя. Предатель где-то в окружении, - выдохнула она. - Пока не выясню кто - никто.
- Так ты сюда привела опасность к моему дому? - голос сорвался на шепот.
- Нет. Следов не оставила. Проверила. Здесь... безопаснее всего. Потому что никто не подумает меня искать здесь. У тебя.

Это было безумием. Но в ее безумии была леденящая логика. Кто будет искать главаря ОПГ в квартире домохозяйки и автослесаря?
- Ты не можешь здесь оставаться! Даня...
- Увези его. Сейчас же. Любой ценой. На день. На два. Скажи... что кот заразен. Что нужна дезинфекция. Что угодно.

В ее глазах стояла не просьба, а приказ, смешанный с отчаянной решимостью. Она была на грани, и эта грань делала ее еще более опасной.

Я вышла из ванной. Даня уже нашел несколько номеров ветеринаров.
- Дань, слушай, это серьезнее, - я схватила его за руки. - У Марса... подозрение на панлейкопению. Это смертельно для Грейс! Нам всем нужно срочно уехать, пока квартиру не обработают! Сейчас же! Возьми Грейс, вещи на пару дней, поезжай к маме в область! Я вызвала спецслужбу, они через час будут травить все!

Моя истерика была настолько убедительной, а страх за Грейс - настолько искренним (потому что я действительно боялась всего), что Даня не стал спрашивать. Он видел, как я трясусь. Через двадцать минут, в полной растерянности, но подчиняясь моей панике, он уехал с собакой и сумкой, пообещав звонить.

Я закрыла за ним дверь, прислонилась к ней и зажмурилась. Теперь я была одна. С ней.

Когда я вернулась в ванную, она сидела в той же позе, но ее глаза были закрыты.
- Уехал, - сказала я.
Она кивнула, не открывая глаз.
- Нужно переместить тебя. Нельзя здесь.

С трудом, почти неся ее на себе (она старалась помогать, но силы явно были на исходе), я перетащила ее на диван в гостиной, предварительно застелив его старым покрывалом. Принесла воды, дала две таблетки сильного антибиотика, который когда-то выписывали Дане после сложного удаления зуба.
- Нужен врач, - настаивала я. - Настоящий.
- Завтра. Утром приедет свой. Чистый. - Она сделала глоток воды, и рука ее дрожала. - До утра продержусь.

Я принесла подушки, устроила ее полусидя. Потом села на корточки рядом и просто смотрела на нее. В полумраке, без маски силы и контроля, она выглядела просто раненой женщиной. Очень сильной, очень опасной, но женщиной. Ее мужская рубашка была расстегнута, и в свете ночника я видела не только бинты, но и другие шрамы - старые, белесые, на животе, на ребрах. Карта боев, которые она пережила.
- Почему ты пришла именно ко мне? - тихо спросила я.
Она открыла глаза. Они были тусклыми, но в них все еще жил ум.
- Потому что ты не предашь. Потому что ты боишься последствий. И потому что... - она сделала паузу, как будто сама удивляясь своим словам, - потому что ты умеешь убирать кровь.

Я молчала.
- И потому что Марс здесь, - добавила она совсем тихо, и ее взгляд скользнул в сторону спальни, откуда доносилось мерное урчание с вершины шкафа. - Ему тут... спокойно.

Ночь была долгой. Она то впадала в забытье, то просыпалась от боли, стиснув зубы. Я сидела в кресле напротив, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому ее звуку, к каждому шороху за окном. Я была и сиделкой, и стражем. В какой-то момент, когда ей стало холодно, я накрыла ее своим пледом - тем самым, мягким, из овечьей шерсти, связанным моей бабушкой.

Она вздрогнула от прикосновения шерсти, открыла глаза, посмотрела на плед, потом на меня. Ничего не сказала. Но не стряхнула его.

Под утро, когда начало светать, ее дыхание выровнялось, и она, кажется, уснула по-настоящему. Я рискнула подойти ближе, поправить плед. И в этот момент, сквозь сон, она что-то пробормотала. Не имя, не угрозу. Какое-то одно, непонятное слово. И ее рука, лежавшая поверх пледа, сжалась в кулак, но не в гневе, а словно пытаясь ухватиться за что-то, чего не было.

Я отступила назад, в свое кресло. И поняла, что ненависть, которую я к ней питала, куда-то испарилась. Ее место заняла сложная, тягостная смесь ужаса, ответственности и... чего-то еще. Не симпатии. Ни в коем случае. Но признания. Признания в том, что мы теперь в одной лодке. Что ее падение потянет на дно и меня. А ее выживание... ее выживание, возможно, было гарантией моего.

Ровно в восемь утра, как она и сказала, позвонили в домофон. Сухой мужской голос произнес: «От Лизаветы. Открывайте.»

Я впустила. Вошел немолодой, сухопарый человек с серьезным лицом и чемоданчиком в руке - типичный вид участкового терапевта на вызов. Но его движения были быстрыми, а взгляд - всевидящим. Он кивнул мне, прошел в гостиную, склонился над Лизой. Они обменялись парой коротких фраз на своем, медицинско-бандитском языке. Он сделал ей укол обезболивающего, сменил повязку, ввел антибиотик внутримышечно.
- Два дня постельного режима минимум. Потом можно будет двигаться осторожно. Рана чистая, повезло, - сказал он, обращаясь ко мне, как к родственнице. - Кормить легкой пищей. Много пить. Таблетки давать по графику. Все расписал.

Он оставил лекарства, инструкции, собрался уходить.
- Доктор, - остановила его Лиза слабым, но четким голосом. - Эта женщина. Она в курсе всего. Считайте ее моими... руками. Ей можно доверять в вопросах моего состояния.

Доктор оценивающе посмотрел на меня, кивнул.
- Понял. Звоните, если что-то пойдет не так.

После его ухода в квартире повисла тишина. Лиза, под действием укола, выглядела более расслабленной, но не спала.
- Спасибо, - сказала она, глядя в потолок. Слово далось ей с трудом, как будто она редко его использовала.
- Не за что, - автоматически ответила я. Потом добавила: «Я ведь не могла тебя выбросить на улицу».

Она повернула голову, посмотрела на меня.
- Могла. Но не выбросила. И слава Богу. - Она закрыла глаза. - Теперь ты... почти что сообщница. До конца. Извини.

В ее голосе не было злорадства. Была усталая констатация. И, возможно, даже капля сожаления. Она втянула меня в самую гущу. И теперь, перевязав ее раны и прогнав ради нее своего мужа, я перешла последнюю черту. Мы были связаны не долгом, не страхом, а кровью. Ее кровью.

Я пошла на кухню, чтобы сварить ей бульон. Действовала машинально. Разморозила куриную грудку, поставила вариться. За окном начинался обычный день. Где-то там Даня волновался за Грейс и за нашего «заразного» кота. А здесь, в центре этой нормальности, на моем диване, укрытая моим бабушкиным пледом, спала самая опасная женщина в городе. И я должна была за ней ухаживать.

Когда бульон был готов, я принесла ей чашку. Она с трудом приподнялась, выпила маленькими глотками. Ее пальцы, длинные и сильные, обхватывали чашку с непривычной осторожностью.
- Даня... когда вернется? - спросила она.
- Через день-два, как договорились. Если, конечно, ты к тому времени не встанешь и не уйдешь.
- Встану, - она сказала это с такой непоколебимой уверенностью, что в этом не было сомнений. - И уйду. Не оставлю тебя с последствиями дольше, чем нужно.

Она отдала мне пустую чашку, откинулась на подушки.
- Ира?
- Да?
- Кот... он не слезал сюда, с дивана? Пока я тут?
- Нет. Он на шкафу. Как всегда.
- Хм. Значит, ревнует, - слабая улыбка тронула ее бледные губы. И в этот момент она была не бандитом, а просто женщиной, которая шутит о своем питомце. Это было самое странное, самое обманчивое и самое человечное, что я когда-либо видела в ней.

Я вышла на кухню мыть чашку. Руки наконец-то начали дрожать. Отзвук ночного ужаса. От осознания, во что я ввязалась.

Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и усталости, теплилось крошечное, едва различимое чувство. Не гордость. Не уверенность. Скорее, странное спокойствие. Я сделала то, что должна была сделать. Я справилась. Я не сбежала и не сломалась. И теперь она была мне должна. Не деньгами. Не безопасностью. Чем-то более важным в ее мире - жизнью. И признанием, что я оказалась надежной.

Это не делало нас подругами. Это делало нас союзницами по несчастью. Пусть временными, пусть вынужденными. Но связи, скрепленные кровью и страхом, как я начинала понимать, бывают прочнее самых светлых чувств.

Я посмотрела в дверной проем, в гостиную. Она уже спала, ее дыхание было ровным. Рыжий Марс, наконец-то слезший со шкафа, сидел на спинке дивана и вылизывал лапу, бросая на меня равнодушные зеленые глаза. Он был здесь, потому что она была здесь. И я была здесь, потому что... потому что теперь это был и мой мир тоже. Часть его. Самая темная и опасная часть.

И нужно было научиться в нем жить.