16

Прошёл месяц после ночной вылазки за конвертом. Степана, как она и сказала, «убрали» - я больше не видела ни его, ни синей куртки «Мамонт» в окрестностях. Напряжение спало, вернулось то самое «фоновое» состояние, о котором говорила Лиза. Я почти поверила, что так и будет - редкие, эпизодические вторжения её мира в мой, необходимые для поддержания хрупкого баланса.

Но потом начались «поручения». И они были... странными.

Первое пришло по защищённому мессенджеру, который она установила на мой новый, строгий смартфон - подарок на «годовщину нашего сотрудничества», как она сухо пошутила.

«Сегодня после 19:00 зайди в кондитерскую «Лакомка» на проспекте. Купи коробку трюфелей «Белая ночь». Отнеси их в детский хоспис на улице Неглинной, 10. Передай на ресепшн для персонала. Анонимно. Фото чека и хосписа снаружи.»

Я перечитала сообщение три раза. Трюфели. Хоспис. Это не было задачей разведчика или прикрытия. Это было... благотворительностью. Но зачем ей? И зачем через меня?

Я выполнила. Купила изысканные, страшно дорогие шоколадные конфеты. Отнесла в уютное, но пронизанное тихой грустью здание хосписа. Сфотографировала здание, как просили. Отправила. В ответ пришло одно слово: «Спасибо.»

Через неделю было другое: «В квартире на Строителей, в прихожей, на полке лежит книга - «Стихи» Ахматовой, издание 1965 года. Возьми её. Завтра в 15:00 будь с книгой у памятника Пушкину. Просто посиди там на скамейке 20 минут. Потом занеси книгу обратно.»

Я поехала на «запасную квартиру». Всё было как она описывала - стерильно, готово к бегству. На полке, среди практичных руководств по выживанию и юридических кодексов, одиноко стоял тонкий томик в потрёртом синем переплёте. Ахматова. Я открыла его. На титульном листе чётким, старомодным почерком было выведено: «Л.В. От тоски. 2005». Это была её книга. Её инициалы. Двадцать лет назад.

Я сидела у памятника Пушкину, держа на коленях эту книгу, и чувствовала себя абсолютно безумной. Я ждала сигнала, контакта, передачи. Никто не подошёл. Рядом гуляли туристы, целовались парочки, бегали дети. Я просто сидела, охраняя старую книгу стихов, как самую ценную тайну. Через двадцать минут уехала и вернула книгу на полку. Отчёт: «Задание выполнено.» Ответ: «Хорошо. Как тебе «Реквием»?»

Я замерла. Она спрашивала моё мнение о стихах. В разгар своей войны, среди компромата и угроз, она интересовалась, понравился ли мне «Реквием». Я не знала, что ответить. В конце концов написала: «Сильно. И очень грустно.» Она оставила это без ответа.

Третье задание было ещё абсурднее. «Завтра утром закажи у Дани (не говори, от кого) полный осмотр и замену всех жидкостей в автомобиле Lada Granta, тёмно-синяя, номер А123ВС77. Машина будет ждать у твоего дома в 8:00. Оплата в бардачке. После работы оставь в машине на пассажирском сиденье бутылку воды и шоколадку.»

Я осторожно, как от себя, попросила Данина. Он удивился такому специфичному и щедрому («оплата в бардачке» оказалась втрое выше обычного) заказу от «соседки», но согласился. Машина оказалась почти новой, ухоженной, но с убитыми, стёртыми до дыр ковриками водительского места. Как будто кто-то очень много и нервно ездил. Даня всё сделал. Я положила в салон воду и шоколад «Алёнка» - самый простой, но тот, что я сама любила. Фото интерьера машины после «обслуживания» я отправила Лизе. Ответ пришёл мгновенно: «Спасибо. Он любит «Алёнку».» «Он»? Кто? Шофёр? Наёмник? Она сама?

Задания не были опасными. Они не требовали слежки, вранья, проникновения. Они требовали... внимания. Заботы о каких-то невидимых, посторонних людях и вещах. И каждое такое задание сопровождалось коротким, личным вопросом или комментарием, который не вязался с образом бездушной машины.

Она начала спрашивать не только о заданиях. «Как Марс?» «Грейс линяет?» «Даня справился с тем сложным заказом?» Вопросы были скупыми, но регулярными. Как будто проверяла не только обстановку, но и меня. Моё состояние.

И вот сегодня, в пятницу, прямое указание: «19:00. Ресторан «Прага», столик у окна. Будь там. Одна. Закажи ужин. Я присоединюсь.»

Это было не задание. Это было приглашение. И оно пугало больше, чем просьба принести компромат. Потому что в нём не было прагматичной цели. Было только время и место.

Я надела самое простое тёмно-синее платье - не праздничное, но и не домашнее. Сказала Дане, что встречаюсь со старой подругой из института, которая проездом. Он кивнул, поглощённый расчетом сметы для нового заказа.

«Прага» была дорогим, пафосным местом с хрустальными люстрами и тихой музыкой. Я чувствовала себя не в своей тарелке. Сели за столик у огромного окна, выходящего на освещённую улицу. Я заказала минералку, потому что руки дрожали.

Она пришла ровно в семь. Не в мужском костюме, а в... в чём-то среднем. Тёмные, идеально сидящие брюки, но с ними - тонкий серый кашемировый джемпер, мягкий, явно дорогой, подчёркивающий, вопреки всему, линию её плеч. Никаких украшений. Короткие волосы были чуть влажными, как после душа. Она села, кивнула официанту: «Виски. Солонг. Без льда.»

Мы сидели молча, пока он приносил напиток. Она отпила, поставила бокал, изучая меня своим пронзительным взглядом.
- Расслабься. Это не допрос.
- Тогда что это? - спросила я.
- Ужин. - Она сделала паузу. - Я должна иногда появляться в таких местах. Для видимости. Чтобы меня видели живой, процветающей и... обычной. Одной скучно. А с тобой... безопасно.
- Безопасно? - я не смогла сдержать лёгкой усмешки. - Я что, теперь ещё и аксессуар для отвода глаз?
- Ты теперь человек, чьё лицо не вызывает вопросов в подобных заведениях. Жена успешного автомеханика с контрактом у «Золотого века». Идеальная легальная крыша. - Она говорила деловито, но её пальцы медленно вращали бокал. - И кроме того, я подумала... тебе, наверное, надоело общаться со мной только через шифрованные сообщения о конфетах и книгах.

Последняя фраза была произнесена тише, как бы между прочим. Как будто она делала мне одолжение, разрешая поужинать вместе.
- Задания... - начала я осторожно. - Они кажутся... странными. Не похожими на твою обычную работу.
- А какая у меня «обычная работа», Ира? - спросила она, прищурившись. В её глазах вспыхнул опасный огонёк.
- Я не знаю. Перестрелки, шантаж, чёрный рынок... - я расплылась.
- Управление, - поправила она мягко. - Контроль. А контроль строится не только на страхе. Иногда на долге. Иногда на... хорошем отношении. Те люди в хосписе... одна из моих бывших «сотрудниц» ухаживает там за своей умирающей сестрой. Шофёр с «Грантой» возил мою мать в последние годы её жизни. Книга... - она запнулась, впервые за всё наше знакомство. - Книга была моей. В трудное время. Сейчас она не нужна. Но и выбросить нельзя. Пусть полежит там, где её не тронут.

Она раскрывала крошечные кусочки себя. Не оправдывалась. Объясняла логику. Но в этих объяснениях было что-то личное, что выходило за рамки чистой прагматики.
- Зачем ты мне всё это рассказываешь? - прошептала я.
- Потому что ты спрашиваешь. - Она отпила ещё виски. - И потому что ты... не используешь это против меня. Даже имея возможность.
- Ты мне доверяешь?
- Доверие - слишком сильное слово. Я полагаюсь на твой здравый смысл и на твою привязанность к твоей нынешней жизни. Это надёжнее. - Она помолчала. - Но да. В каком-то смысле... да.

Официант принёс закуски. Мы ели, разговаривали о нейтральном - о том, как Даня расширяет мастерскую, о своенравном характере Марса, о том, что Грейс боится фейерверков. Разговор был неестественно-нормальным, как между приятелями, которые почти не знают друг друга, но стараются.

И в самый разгар этого странного нормального разговора её рука, лежавшая на столе, случайно (или нет?) коснулась моей, когда она поправляла салфетку. Контакт длился долю секунды. Её пальцы были прохладными, твёрдыми, шершавыми от старых шрамов и мозолей. Я отдернула руку, как от огня, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Она даже не вздрогнула, лишь её взгляд на миг стал глубже, непроницаемее.

- Извини, - сказала она без интонации.
- Ничего, - пробормотала я, глядя в тарелку.

Остаток ужина прошёл в лёгком, почти осязаемом напряжении. Она платила, конечно. На выходе, когда гардеробщик подал ей её прямое чёрное пальто, она накинула его и вдруг обернулась ко мне:
- Спасибо, что составила компанию. Было... приятно.
- Мне тоже, - соврала я. И не соврала одновременно.
- Я позвоню. Насчёт следующего задания. Оно будет... более традиционным. Придётся съездить на склад. Проверить кое-какой учёт. Вдвоём.
- Вдвоём? - удивилась я.
- Да. Мне нужна пара глаз, которым я доверяю. И пара рук, чтобы вести записи. Твои руки умеют быть аккуратными. - Она поправила воротник. - Не бойся. Это просто склад. Никакой опасности.

Она ушла, села в тот самый тёмно-синий Granta и уехала. Я стояла на промозглом ветру и понимала, что всё сложнее, чем я думала.

«Приятно». «Доверяю». «Вдвоём». «Твои руки».

Это были не слова начальника к подчинённому. Это были намёки. Очень осторожные, замаскированные под деловое общение, но намёки. Она создавала пространство вокруг нас. Пространство, в котором её поручения были не только необходимостью, но и предлогом. Предлогом для встреч. Для разговоров. Для этих случайных, едва уловимых касаний.

Я шла домой, и чувство было двойственным. С одной стороны - лёгкая, почти предательская радость от того, что я ей не безразлична. Что я для неё не просто инструмент. С другой - леденящий страх. Потому что если это так, то её привязанность (если это она) была самой опасной вещью во всём её арсенале. Она могла стать моей самой большой уязвимостью. И её - тоже.

Дома Даня спал. Марс мурлыкал у него в ногах. Всё было тихо, мирно, привычно.

Я села на кухне и включила чайник. Передо мной лежал мой строгий смартфон. Я знала, что скоро в нём появится новое сообщение о «поездке на склад». И я знала, что поеду. Не только потому, что должна. Но и потому, что хотела понять. Доказать самой себе, что не выдумываю. Что за её стальными глазами и мужскими пиджаками скрывается что-то ещё. Что-то, что смотрит на меня не как на актив, а как... как на человека. Которого, возможно, тоже боится потерять.

Чайник выключился с тихим щелчком. Я налила чай и подняла кружку в тост за тишину. Тишину, которая была уже не пустой, а наполненной тихим, невысказанным вопросом, витавшим между нами: «А что, если?»

И этот вопрос был страшнее любой прямой угрозы. Потому что на него не было безопасного ответа.