17

Склад оказался не мрачным подвалом, а огромным, хорошо освещенным ангаром на окраине промышленной зоны. Внутри пахло пылью, картоном и металлом. Ряды стеллажей уходили вдаль, заставленные коробками с номерами и штрих-кодами. Ничего незаконного на первый взгляд - запчасти, упаковочные материалы, остатки товаров из закрытых магазинов.

Лиза шла впереди, ее ботинки четко отбивали шаг по бетонному полу. На ней была практичная темная куртка, руки в перчатках. Я следовала за ней, чувствуя себя не в своей тарелке в этой пугающей упорядоченности.
- Учет в последнем ряду, у стены, разлетелся после того, как стеллаж чинили, - сказала она, не оборачиваясь. - Нужно сверить физическое наличие с электронной базой. Бумажные накладные в синей папке. Ты сверяешь, я буду вносить в планшет.

Мы дошли до дальнего угла. Действительно, несколько коробок лежали на полу рядом со стеллажом, бумаги из разорванной папки разметаны вокруг. Было тихо, только гул вентиляции где-то под потолком.

Мы сели на пол, спиной к холодной металлической стойке. Лиза протянула мне пачку накладных и планшет с открытой таблицей. Началась монотонная работа: я читала номера и названия, она искала их в системе, сверяла количество. Мы почти не разговаривали. Только сухие реплики: - Коробка 407, амортизаторы, десять штук.
- Есть. Совпадает.

Прошло около часа. Тишина и ритмичность действий действовали почти медитативно. И вот, когда я потянулась за очередной пачкой бумаг, моя рука снова встретилась с ее рукой. На этот случайно ли? Она задержалась, не отдернула. Ее пальцы в тонкой кожаной перчатке лежали поверх моих на мгновение дольше, чем нужно. Я подняла глаза. Она смотрела не на бумаги, а на наше соприкосновение, и выражение ее лица было странным - сосредоточенным и в то же время отстраненным.

- Холодно здесь, - произнесла она наконец, убирая руку. Голос звучал чуть глуше обычного.
- Да, - прошептала я. - Центральное отопление, наверное, не работает в этом углу.

Мы продолжили работу. Но атмосфера изменилась. Напряжение, всегда витавшее между нами, сгустилось, стало почти осязаемым. Она время от времени бросала на меня быстрые, оценивающие взгляды, когда думала, что я не вижу.

Еще через полчаса мы закончили. Она встала, потянулась, и костяшки ее спины хрустнули.
- Готово. Спасибо. Ты быстрая.
- Не за что, - я тоже поднялась, отряхивая пыль с колен. - Это все?
- Почти. Осталось занести данные в главный компьютер. Он в офисе, на втором этаже.

Офис оказался небольшой комнатушкой с запотевшим окном, старым компьютером и двумя стульями. Здесь было еще холоднее. Лиза села за компьютер, ее пальцы застучали по клавиатуре. Я стояла у окна, смотрела на темнеющую промзону за стеклом.

- Ира.
Я обернулась. Она не смотрела на меня, уставившись в экран.
- Да?
- Почему ты никогда не спрашиваешь о моем прошлом? О том, как я стала... такой.

Вопрос повис в ледяном воздухе. Он был личным. Слишком личным.
- Я думала, ты не любишь такие вопросы.
- Не люблю. Но от тебя... мне было бы интересно услышать.
Я сделала шаг ближе.
- А что я могу спросить?
- Спроси, почему я ношу мужскую одежду.

Я замерла. Это был ключ. Один из многих.
- Хорошо. Почему?

Она закончила вводить данные, откинулась на спинку стула, повернулась ко мне. Лицо ее было в тени.
- Потому что это униформа. Потому что в платье и на каблуках тебя воспринимают как женщину. Со всеми вытекающими: слабость, эмоции, объект. В этом, - она провела рукой по своему свитеру и куртке, - ты нейтральна. Ты - сила. Ты - угроза или партнер, но не «баба». Это упрощает общение в моем мире. Убирает лишние переменные.
- А разве это не лишает чего-то? - рискнула я.
- Лишает иллюзий, - резко сказала она. - И это хорошо. Иллюзии убивают. - Она помолчала. - Мой отец был военным. Потом - охранником. Он с детства говорил: «Хочешь, чтобы тебя уважали - стань сильнее и проще всех. А простота - это отсутствие лишнего». Для него лишним были женственность, слезы, нерешительность.

Она говорила об этом без эмоций, как констатируя погоду. Но в ее словах была бездна одиночества.
- А твоя мама?
- Мама болела. Она была как раз вся из нерешительности и тихих слез. И умерла от этого, по сути. Потому что боялась всего, даже к врачу вовремя сходить. Я не хотела быть такой. Я выбрала отцовский путь. Только зашла дальше, чем он мог представить.

Она встала, подошла к окну, встала рядом со мной. Плечом к плечу. Я чувствовала исходящее от нее тепло.
- И вот я здесь. С командой людей, которые боятся меня. С деньгами, которые не приносят радости. С котом, который, кажется, единственный, кто любит меня без условий. И с тобой...
Она оборвала фразу.
- Со мной что?
- С тобой, которая видит больше, чем должна. И которая, черт возьми, до сих пор не сбежала, хотя имела все шансы.

Она повернула ко мне лицо. В полумраке ее глаза казались огромными и очень усталыми.
- Эти задания... да, они странные. Потому что я не знаю, как еще... быть рядом. Не как начальник с подчиненным. Просто... быть. И проверять.
- Проверять что?
- Проверять, не станет ли мне с тобой так же скучно и пусто, как со всеми остальными. Или... или нет.

Она сказала это. Вслух. Призналась в своей уязвимости, замаскировав ее под проверку, под эксперимент. Но мы обе знали, что это было признание.

Я не нашлась что ответить. Мое сердце колотилось где-то в горле. Я протянула руку, совсем не думая, и прикоснулась к ее щеке. К шраму над бровью. К холодной, жесткой коже.

Она замерла, не отстраняясь. Ее глаза закрылись на секунду.
- Твои руки... они всегда теплые, - прошептала она. - Даже здесь, в этом холодильнике.
- Это от нервов, наверное, - так же тихо ответила я.
- Нет. Это от жизни. В тебе ее много. Теплой, глупой, правильной жизни. И она... притягивает.

Она наклонила голову, ее лоб почти коснулся моего плеча. Это был жест такой неожиданной, такой детской усталости, что у меня внутри все перевернулось.
- Лиза...
- Ничего не говори. Просто постой так. Минуту.

Мы стояли в холодном офисе, среди пыли и теней от стеллажей, и минута длилась вечность. Я чувствовала ее дыхание, слышала, как бьется ее сердце - ровно, но сильно. В этой тишине не было ни бандитки, ни заложницы. Были две одинокие женщины, нашедшие невероятным образом точку опоры друг в друге.

Она выпрямилась первой, отступила на шаг, снова надевая маску.
- Пора ехать. Даня ждет.
- Да, - выдохнула я. - Ждет.

Мы молча спустились, вышли на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Она отперла «Гранту».
- Я отвезу тебя.
В салоне пахло ей, кофе и новой обивкой. Мы ехали по темным улицам, и тишина между нами была уже другого качества. Не неловкая, а насыщенная невысказанным.

Когда мы подъехали к моему дому, она выключила двигатель.
- Ира. То, что было там...
- Я знаю, - быстро перебила я. - Ничего не было. Мы работали.
Она кивнула, благодарность мелькнула в ее взгляде.
- Следующее задание... будет через неделю. Нужно будет отвезти документы в одну контору. Обычная курьерская работа.
- Хорошо.
- И... принеси с собой яблоки.
- Яблоки?
- Да. Печеные. Если не сложно. Твои, наверное, вкусные.
Она попросила меня о чем-то домашнем, простом. Не о конфетах из дорогой кондитерской, а о печеных яблоках. Это было больше, чем все предыдущие признания.

- Принесу, - сказала я. - С корицей.
Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки.
- С корицей. Да. Отлично.

Я вышла из машины. Она не уезжала, пока я не скрылась в подъезде.

Дома Даня спал. Марс, как обычно, на его ногах. Я разделась, села на кухне, все еще чувствуя на щеке призрачное прикосновение ее холодной кожи и запах ее парфюма в памяти.

Она проверяла. Проверяла, не станет ли пусто. И, кажется, получала ответ. И я получала свой. То, что я чувствовала, глядя на ее согнутую спину у окна в холодном офисе, было не страхом и не ненавистью. Это была жалость. И что-то гораздо более опасное - понимание. Почти родственность.

Война не закончилась. Она просто сменила фронт. И теперь битва шла не за выживание, а за что-то хрупкое и невероятное, что проросло сквозь трещины в нашей броне. И я, и она, мы обе не знали правил этой новой игры. Но знали, что отступать уже некуда. Или, вернее, отступать не хочется.