28

Мы сидели на диване, уткнувшись в мерцающий экран, который показывал какую-то глупую и неинтересную программу. Казалось, эта бессмысленная болтовня ведущих была создана специально, чтобы заполнить тишину, которую мы с Лизой боялись нарушить словами. Я прижималась к ней, чувствуя тепло ее тела через тонкую ткань ее футболки, как будто пыталась раствориться, стать с ней одним целым, найти в этом физическом слиянии ответ на вопрос, которого не решалась задать. Она же, положив тяжелую, удивительно твердую руку мне на плечо, крепко держала меня, притягивая к себе. Ее лицо в голубоватом отсвете телевизора было отрешенным и сосредоточенным на чем-то невидимом для меня, будто она считывала бегущую строку своих собственных, куда более мрачных мыслей.

- Интересно? - вдруг спросила Лиза, повернувшись ко мне. На ее лице, как по волшебству, расцвела улыбка, но она не добралась до глаз. Глаза оставались серьезными, изучающими.
- Не очень, - ответила я, чувствуя, как под ее ладонью мышцы моего плеча непроизвольно напряглись.
Лиза усмехнулась, коротким, сухим звуком.
- Тоже задаюсь вопросом, кому это может быть интересно, - сказала она, и ее взгляд смягчился, стал почти нежным. Она осторожно, как будто боясь спугнуть, коснулась моих губ своими.

Она всегда целовала меня так, словно я был хрупким и бесценным артефактом, единственным в своем роде, утрата которого равносильна концу света. Шершавые, обветренные губы Лизы пытались быть нежными, ее руки, сильные и уверенные, крепко, но аккуратно обнимали мою талию, не давая отступить ни на миллиметр. В этом поцелуе была вся наша вселенная - тревожная, замкнутая друг на друге, выстроенная против всего остального мира.

Я отстранилась, чтобы перевести дух, и провела подушечкой пальца по ее скуле, по едва заметному шраму у виска. Она улыбалась, прижималась щекой к моей ладони, ластилась, как большой, опасный кот, ища в этом прикосновении скрытый смысл, особый знак.

Внезапно раздался дверной звонок - резкий, настойчивый, разрывающий уютный кокон тишины. Он отрезвил нас моментально, как удар ледяной воды. Лиза подпрыгнула с дивана с такой кошачьей грацией и скоростью, что я аж вздрогнула. Ее лицо стало каменным, все мускулы напряглись. Она двинулась в прихожую бесшумно, как тень, не издав ни звука - так, как умела только она. Я, ведомая страхом и инстинктом, шла за ней, точно повторяя ее шаги, стараясь ступать так же тихо.

Лиза прильнула к глазку, замерла на секунду. Я видела, как меняется ее спина: плечи, бывшие острыми от напряжения, внезапно расслабились, и она с облегчением открыла дверь.
- Какие лю... - начала она, но не успела договорить. В лицо ей, со свистом рассекая воздух, прилетел кулак в черной кожаной перчатке.

Началась потасовка - жесткая, молчаливая, без криков, только хриплое дыхание, глухие удары и скрежет ботинок по полу. Несмотря на неожиданность нападения, Лиза быстро взяла верх. Она была яростной и точной. Через мгновение она уже сидела верхом на этом человеке, закутанном в черное с ног до головы, и методично, с леденящей хладнокровностью, колотила его кулаками. Лицо бедолаги под капюшоном за считанные секунды превратилось в кровавую, красно-сине-фиолетовую маску.

- Пистолет, Ира! - крикнула мне девушка, не отрываясь от работы. Голос ее был хриплым, но абсолютно четким.

Я оторвалась от косяка, к которому прилипла в ужасе, и, подчиняясь этому приказу, кинулась в гардеробную. Руки дрожали так, что я с трудом набрала код на сейфе, замаскированном под зеркало. Дверца открылась с тихим щелчком, и я схватила холодную, тяжелую сталь. Пистолет, который я видела лишь пару раз, лежал в моих дрожащих ладонях нелепо и страшно. Но я вернулась в прихожую, полная слепой, отчаянной решимости стрелять, если это потребуется, если это спасет Лизу.

Незнакомец, собрав последние силы, судорожно рванулся и толкнул ее на пол. Лиза ударилась головой о ножку тумбы и замерла, пытаясь подняться на локтях, ее силы были на исходе. Я направила пистолет на парня. Мои руки плясали, мушка прыгала перед его расплывчатым силуэтом. Конечно, в моем прежнем, обычном мире мне никогда не доводилось стрелять. Даже в тир я ни разу в жизни не ходила. Парень тоже был вооружен. Черный ствол его оружия метнулся в мою сторону, затем снова к Лизе. Это была немая игра в «гляделки», ставка в которой - жизнь.

Лиза, с трудом поднявшись на ноги, шатаясь, начала решительно подходить к нему. Его руки тоже задрожали. В его глазах мелькнула паника, та самая, что сковывает мышцы и затуманивает разум.

Я, набравшись смелости, которой у меня не было, зажмурилась и нажала на курок.

Оглушительный хлопок разорвал тишину. Два тела - его и Лизы - рухнули на пол замертво. Он успел выстрелить в нее. В синхронности этого падения была какая-то ужасающая, театральная точность.

---

Я проснулась в холодном поту, с сердцем, колотящимся гдето в горле, с криком, застрявшим где-то между сном и явью. Надо мной, заслоняя свет ночника, с перепуганным, сонным лицом стоял Даня. За окном плескалась кромешная тьма, рассекаемая редкими жёлтыми глазами уличных фонарей.

- Ира? Ира, что с тобой? - его голос был густым от сна, но в нем уже звучала тревога. Он пытался найти ответ в моих затуманенных глазах, в дрожи, которая меня сотрясала.
- Просто... кошмар приснился, - выдохнула я, с трудом отлепляя язык от нёба. Я села на край кровати, чувствуя, как простыня холодна от пота. - Принеси мне, пожалуйста, воды.

Даня кивнул и скрылся в дверном проеме. Я сидела, обхватив себя за плечи, пытаясь согреться. В голове, как бешеные мухи, крутились сотни обрывков: шершавые губы, холодная сталь, звук выстрела, тяжесть ее тела на моих коленях... Что это было? Галлюцинация? Сборная солянка из триллеров? Но оно было таким реальным. Каждая деталь, каждый звук, каждый запах пороха и крови. Как моему мирному сознанию могло выстроить такой детальный, такой техничный кошмар?

Молодой человек вернулся со стаканом. Я схватила его и с жадностью опустошила за считанные секунды, будто вода могла смыть привкус страха.

- Может, прогуляемся? - спросила я неожиданно для себя, надеясь, что свежий воздух развеет остатки сна, а Даня, конечно, согласится.

Он замешкался. Быстро, почти инстинктивно посмотрел в окно на непроглядную ночь, потом кинул кроткий, сомневающийся взгляд на часы. Электронные цифры светились в темноте: 4:37.
- Ладно, давай, - вздохнул он, побежденный моим бледным видом и широко открытыми глазами. - Только тепло оденься.

Мы собрались молча. Я натянула старый потрепанный ветровку, Даня - куртку поверх пижамы. Мы взяли Грейс, нашу веселую и неугомонную лабрадоршу, которая, почуяв ночную авантюру, виляла хвостом, роняя слюни на прихожую. И вышли в спящий мир.

Парк «Дубки» в это время был иным существом. Днем - шумный, полный детей и велосипедистов, сейчас он дремал, укутанный тишиной и мраком. Редкие фонари отбрасывали на гравийные аллеи дрожащие, неверные круги света, за которыми начиналось царство теней, шелеста опавших листьев под ногами и таинственного шороха в кустах. Грейс, отпущенная с поводка, радостно носилась, обнюхивая каждый куст, каждый пенек, каждый камень, погруженная в свой богатый мир ночных запахов.

Мы с Даней шли не спеша, держась за руки. Его ладонь была теплой и твердой, ячейкой реальности. Он рассказывал о каком-то сложном заказе на работе, о дурацких придирках клиента, а я слушала вполуха, изредка задавая машинальные вопросы. Мир сужался до звука его спокойного, сонного голоса, до тепла его ладони, до знакомого силуэта дубов, теряющих последние листья. Я пыталась вцепиться в эту нормальность, в эту скуку, как в спасательный круг.

- Подожди тут минутку, - сказал Даня, спохватившись. У него в кармане зазвонил телефон, настойчиво и громко в ночной тишине. - Пройдусь до фонтана, там связь лучше.

И тут меня окатило волной ледяного дежавю. Отчаяния. Все как во сне. Точь-в-точь. Телефон. Его уход. И...

- Хорошо, - прошептала я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

Он потрепал меня по плечу и зашагал вперед, поднося телефон к уху. Его фигура быстро растворилась в темноте, слилась с тенью огромного дуба. Я присела на холодную скамейку. Грейс, как по сценарию, тут же метнулась в густые кусты слева от аллеи, увлеченная каким-то неотразимым, захватывающим запахом.

- Грейс, ко мне! - позвала я, но голос прозвучал слабо и безнадежно. Она, повинуясь древнему охотничьему инстинкту, скрылась в черной пасти между ветвями.

Я вздохнула, поднялась и пошла за ней, преодолевая внезапную тяжесть в ногах. Кусты были густыми и колючими, голые ветви цеплялись за мою ветровку, словно пытаясь удержать. Я продиралась вперед, сердце снова начало стучать тревожную дробь. Вот я вышла на небольшую поляну, слабо освещенную бледным, болезненным отблеском фонаря с дальней аллеи. И замерла.

Моя собака сидела в пяти метрах от меня, застывшая в нехарактерной, настороженной позе. Ее уши были прижаты, спина напряжена, хвост опущен и не шевелился. А перед ней, спиной ко мне, стоял человек.

Нет. Не человек. Стояла она.

Мужская фигура была одета не по погоде - легкое серое пальто нараспашку, из-под которого виднелась темная водолазка и прямые брюки, на ногах - аккуратные, почти щегольские туфли. Но поза была жесткой, неестественно прямой, плечи - квадратными. И в свете, падающем сбоку, я разглядела, как она резким, почти яростным движением швырнула на землю маленький серебристый телефон и наступила на него каблуком. Раздался сухой, хрустальный хруст, неестественно громкий в ночной тишине.

- Грейс, иди сюда! - мой голос прозвучал испуганно и громче, чем я планировала. Он сорвался, оборвался.

Она резко обернулась.

И время остановилось.

Лиза.

Это была она. Та самая. Ее черты, ее профиль, жесткая линия скулы, изгиб бровей - я узнала бы их с закрытыми глазами, в кромешной тьме, на ощупь. Она была воплощением моего кошмара, вылезшей из подкорки страшной сказкой.

Даже в полумраке я увидела, что она красива. Опасно, холодно красива. Резкие, четкие, будто высеченные из мрамора черты лица. Короткие, аккуратно уложенные темные волосы. Но ее глаза... Они поймали отблеск фонаря и вспыхнули ледяным, оценивающим светом, как у хищника, высмотревшего добычу. Она окинула меня одним быстрым, уничижительным взглядом - от моих стоптанных домашних кроссовок до простой, некрашеной стрижки, и ее тонкие, темные брови чуть-чуть приподнялись. В этом движении было столько презрительного безразличия, что мне стало физически холодно.

- Это ваша? - ее голос. Низкий, хрипловатый, нарочито спокойный, но в нем булькало раздражение, как кипяток под крышкой. Она кивнула в сторону Грейс, не отводя от меня своего ледяного взора.
- Да, моя. Простите, она просто...
- Уберите ее. Сейчас же. - Фраза была отточенной, как лезвие. Никаких «пожалуйста».
- Она не опасна, она просто любопытная...
- Я сказала - уберите. И проваливайте отсюда. - Она сделала шаг вперед, и Грейс, зарычав глухо, отступила к моим ногам, прижимаясь к голени.

Сердце забилось где-то в висках, застучало в ушах. Я наклонилась, дрожащими, не слушающимися пальцами пытаясь пристегнуть карабин поводка к ошейнику. В этот момент мой взгляд, скользнув по земле за женщиной, зацепился за детали. Рядом с раздавленным телефоном лежал небольшой, плотный коричневый конверт, а чуть поодаль, на корнях дерева, - открытая барсетка. Из нее, как внутренности, вываливались пачки плотно уложенных купюр. Очень много купюр. Они даже в этом скудном свете казались жирными, весомыми, чужими.

- Вы... у вас вещи... рассыпались, - пробормотала я, указывая взглядом, сама не понимая, зачем это делаю.

Она резко, как на пружинах, повернулась, и я увидела, как ее плечи снова напряглись до предела. Она молниеносно, одним плавным движением подхватила барсетку и конверт, сунула их внутрь пальто, запахнула полы.
- Не ваше дело, - отрезала она, и снова взгляд ее впился в меня. Но теперь в нем что-то промелькнуло - быстрый, безжалостный расчет, оценка угрозы, чистый скан. - Вы одна?

Вопрос был задан ровным, почти бытовым тоном, словно она спрашивала, не знаю ли я, который час. Но от этих простых слов повеяло таким леденящим, абсолютным злом, что у меня перехватило дыхание.
- Нет... со мной... парень. Он сейчас подойдет, - солгала я, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдавал паники. Я пыталась вложить в эти слова уверенность, принадлежность к этому нормальному, безопасному миру, из которого она явно выпала.

Ее губы - тонкие, бледные - искривились в подобие улыбки, лишенной всякой теплоты, скорее, оскал.
- Конечно. Парень, - она произнесла это слово с легкой, язвительной интонацией. - Ну что ж, идите к своему парню. И забудьте, что здесь видели. Понятно?

Это был не вопрос. Это был приказ. И обещание.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Потянула Грейс за собой назад, к разрыву в кустах, к аллее, к свету. Я шла спиной к ней, и каждый нерв, каждая клетка кожи чувствовала ее взгляд, тяжелый, прицельный, как дуло пистолета, упиравшийся мне между лопаток.

- Ира! Ты где? - послышался вдали голос Дани, беспокойный и родной.

- Я здесь! - крикнула я, почти выбегая из кустов на освещенную дорожку. Я вцепилась в его руку, чувствуя, как дрожь наконец прорывается наружу.

Он подошел, озабоченный, рассматривая мое лицо.
- Ты чего там? Я звонил, звонил... Грейс опять за зайцем?
- Да... забежала, я за ней, - быстро, сбивчиво проговорила я, цепляясь за его руку, как утопающий. - Пойдем домой, пожалуйста. Я... я замерзла. Очень.

Он удивленно, даже немного настороженно посмотрел на меня, но кивнул. Обнял за плечи, прижал к себе.
- Пошли. Что-то ты вся ледяная.

Я позволила ему развернуть меня и повести по аллее к выходу. И в последний момент оглянулась. На темный провал между кустами, где только что стояла она.

Там уже никого не было. Только на утоптанной земле, среди следа от каблука, поблескивали, как слезы, осколки разбитого экрана. Осколки невинного телефона. Осколки моего сна, упавшие в реальность. И как первые, твердые, неоспоримые зерна того будущего, которое теперь, я знала с костной, неумолимой уверенностью, уже катилось на меня, набирая скорость.

Я шла, держась за руку Дани, прижимаясь к его теплому боку, слушая его успокаивающее бормотание о том, что надо будет сварить какао. А в голове, ясно и чётко, поверх всех его слов, звучала не моя собственная мысль. Звучал чужой, низкий, хрипловатый голос, который я никогда не слышала наяву, но уже знала наизусть, как молитву или приговор. Он звучал из глубины того кошмара, из темноты парка, из самого моего нутра:

«Я злой человек. Но я твой человек».

И я поняла. Поняла все. Кошмар не был предупреждением. Он не был игрой воспаленного воображения. Он был памятью. Памятью о том, что еще не случилось. Или о том, что случится обязательно. Что уже началось. Что пришло за мной.

Я вздохнула, и в этом вздохе, вырвавшемся из самой глубины, было нечто новое - не детский страх перед темнотой под кроватью, а тяжелое, взрослое, ледяное принятие. Я сжала руку Дани чуть сильнее, глядя вперед, на улочку, ведущую к нашему уютному, залитому светом кухни дому, к нашей простой, предсказуемой жизни, которая только что, в четыре часа утра в парке «Дубки», дала глубокую, необратимую трещину. И через эту трещину, шипя, хлынул черный, непредсказуемый поток иной реальности. Реальности, где есть Лиза. Где есть пистолеты, барсетки с деньгами, разбитые телефоны и взгляды, от которых кровь стынет в жилах.

И я знала - знала кожей, костями, каждым нервным окончанием - что трещину эту уже не заделать. Дверь захлопнулась, оставив меня по эту сторону. И по ту сторону было оно. Оно, которое теперь шло за мной по пятам, дышало мне в спину, ждало своего часа.

Мы вышли из парка. Даня что-то говорил. Я кивала. Грейс мирно шла рядом. А я смотрела на знакомые окна нашего дома и не узнавала их. Они казались чужими, хрупкими, как декорация. Занавес упал. Спектакль моей старой жизни был окончен. А новый, страшный и незнакомый, только начался. И моя роль в нем была уже прописана. Осталось только выучить слова.