33.1 Грязь упакована.
Джонатан
Ателье встретило меня мертвыми окнами и запертой дверью. Это было неправильно. Грейс никогда не уходила раньше, не предупредив, не оставив этого своего особого шлейфа из аромата кофе и дорогого шелка. Внутри что-то глухо ворохнулось — холодное, липкое предчувствие, которое я обычно подавлял еще в зародыше. С другими я был скалой, но с ней... с ней я превращался в чертову истеричку, вечно проверяющую, дышит ли она во сне.
Я шел по улице, и каждый прохожий казался мне угрозой. Не знаю, какая интуиция или дьявольское чутье затащило меня в тот узкий, пропахший сыростью переулок.
Сначала я увидел осколки. Золотистая лужа шампанского смешалась с грязью, а раздавленная коробка торта выглядела как место преступления против нашего маленького праздника. А потом я увидел её.
Грейс сидела, прислонившись к щербатой стене. Её светлые волосы, которые я так любил перебирать по утрам, были спутаны, а белая майка... Боже, эта чертова майка была пропитана чем-то густым, багровым. В горле встал ком. Я перевел взгляд чуть правее и наткнулся на него. Труп. Какое-то бесформенное месиво вместо головы.
Он трогал её? Мои челюсти сжались так, что зубы едва не лопнули. Мне было плевать, кто этот мужик. Мне было плевать на законы, на Сицилию, на весь этот чертов мир. Единственное, что имело значение — её дрожащие плечи.
— Я убийца.... Я убила.... — её голос был едва слышным шелестом, от которого у меня внутри всё выгорело дотла.
Её трясло так сильно, что казалось, кости сейчас начнут ломаться. Я стоял над ней, и впервые в жизни мой хваленый самоконтроль пошел трещинами. Она не убийца. Она моя Грейс. Моя девочка, которая боится пауков и любит теплые круассаны.
Я увидел камень. Острый, тяжелый булыжник, густо измазанный кровью. В голове пульсировала только одна мысль: она не должна нести это бремя. Никогда.
Я подошел к телу. Не оборачиваясь, не раздумывая, я перехватил камень здоровой рукой. Мои пальцы сразу стали липкими, но мне было плевать. Я вложил в этот удар всю свою ярость, всю свою ненависть к тому, что он заставил её сделать.
Удар. Глухой, тошнотворный звук. Брызги крови коснулись моих туфель, но я даже не поморщился. Всё. Теперь факты изменены. Теперь картина преступления переписана.
Я выронил камень, позволяя ему с глухим стуком упасть в грязь, и повернулся к ней. Мой взгляд был жестким, лишенным всякой слащавости — сейчас ей нужен был не утешитель, а стена.
— Теперь его убил я, — отрезал я, чеканя каждое слово.