16.1 Гореть мне в аду.

Грейс

Я чувствовала, как по вискам стекает жар. Это был край. Абсурд, доведенный до предела. На экране — Рид, с его влажными глазами и нелепыми фантазиями, а в метре от меня — Синклер, который превращал это в личный порнотеатр.

Я посмотрела на Джонатана. Его пальцы замерли на третьей пуговице рубашки, обнажая полоску крепкой, загорелой груди. Он ждал. Он ждал моего позора, моей покорности. Но внутри меня вместо стыда вдруг вспыхнула холодная, расчетливая ярость.

Хочешь посмотреть, Синклер? Смотри.

Я медленно, не сводя глаз с Джонатана, поднесла свободную руку к шее. Мои пальцы коснулись волос. Я видела, как челюсть Джонатана сжалась, а в глазах полыхнуло нечто первобытное.

— Рид, — мой голос стал тягучим, как карамель, которую он мне купил. Я подалась вперед к камере, игнорируя то, как бешено колотится сердце. — Ты хочешь видеть мою кожу? Ты помнишь, как я прижималась к тебе?

Я видела, как Рид на экране затаил дыхание. Но я смотрела не на него. Я смотрела на Джонатана. Я медленно убрала волосы с шеи, миллиметр за миллиметром открывая багровый след от укуса. Я видела, как зрачки Синклера расширились, заполняя всю радужку. Его рука, державшая бокал, напряглась так, что костяшки побелели.

Я дразнила его. Я использовала голос своего парня, чтобы пытать его владельца. Это была психологическая дуэль, где оружием стали стоны Рида и моя обнаженная душа.

— Грейс... боже, Грейс... — прохрипел Рид из динамика.

Джонатан резко выпрямился. Его маска спокойствия лопнула. Он больше не был зрителем — он был зверем, которого лишили контроля над собственной игрой. Он ненавидел то, что я делала. Ненавидел, что я вплела Рида в «наш» момент.

— Всё, хватит! — рявкнул он.

Это произошло в долю секунды. Джонатан подался вперед, его движение было настолько быстрым, что я не успела даже моргнуть. Его рука, огромная и горячая, накрыла мой телефон, буквально вырывая его из моих пальцев.

— Эй! Грейс, что там у тебя за шу... — голос Рида оборвался на полуслове.

Джонатан сбросил трубку и с силой отшвырнул телефон в сторону — тот приземлился на мягкие подушки кресла. В пентхаусе повисла оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и его тяжелым, рычащим рокотом.

Он навис надо мной, упираясь руками в спинку дивана по обе стороны от моей головы. Его лицо было в сантиметре от моего.