Глава 9. Пустой холст
Чемодан стоял у двери уже три часа.
Она смотрела на него, сидя на краю кровати, и не могла заставить себя подняться. Вещи были собраны — немного, меньше, чем она привезла с собой полгода назад. Несколько футболок, джинсы, дешевые кроссовки, которые так бесили его в первый день. Браслет Cartier она сняла и положила на тумбочку. Золото тускло блестело в сером утреннем свете, и она смотрела на него, чувствуя, как что-то разрывается внутри.
Он не пришел прощаться.
Она знала, что он в студии. Слышала, как он ходил туда-обратно всю ночь — шаги над ее головой, тяжелые, неровные, как у зверя в клетке. Он не спустился. Не постучал. Не попытался остановить.
Она должна была радоваться. Должна была чувствовать облегчение, свободу, предвкушение новой жизни. Но вместо этого она сидела на кровати, в комнате без окна, и чувствовала себя так, будто вырывает из себя кусок живого мяса.
В последний раз она поднялась в студию.
Не для того, чтобы попрощаться. Просто — чтобы увидеть. Чтобы запомнить. Чтобы убедиться, что все это было не сном.
Он стоял у огромного окна, спиной к ней. Утренний свет падал на его плечи, делая их шире, чем они были на самом деле, или, может быть, ей просто казалось. В студии было тихо. Никакой музыки, никакого шума инструментов, никакого запаха краски, который всегда сопровождал его. Только он. И пустой холст, стоящий на мольберте в центре комнаты.
Огромный. Белый. Девственно чистый.
Она не видела его таким — пустым. Холсты Чонгука всегда были покрыты краской, набросками, следами его одержимости. Но этот был пуст. Как будто он ждал. Как будто без нее не мог начать.
Он услышал ее шаги. Не обернулся, но она заметила, как напряглись его плечи, как его пальцы, лежащие на подоконнике, сжались в кулаки.
— Я думал, ты уже уехала, — сказал он, и голос был ровным, слишком ровным. Как будто он репетировал эту фразу всю ночь.
— Еще нет, — она остановилась в нескольких шагах от него, не решаясь подойти ближе. — Через час.
Он кивнул, не оборачиваясь. В этом кивке было что-то, что разрывало ей сердце — какое-то сломанное, покорное движение, которого в нем никогда не было. Чонгук не умел быть покорным. Чонгук был тем, кто ломал, а не тем, кого ломали.
— Ты не начал новую картину, — сказала она, глядя на пустой холст.
— Не могу, — его голос дрогнул. — Не знаю, что рисовать. Впервые в жизни не знаю.
Она смотрела на его спину, на белую рубашку, которая просвечивала на свету, на очертания лопаток, которые она знала лучше, чем свои собственные. Он был красивым. Сломанным. Ее. И не ее.