Глава 19. Эпитафия для утопии.
Руки девочки медленно и старательно выводили на листе школьной тетради в клетку контуры мелькающего за окном автобуса пейзажа – рыжеватых от осени холмов, одиноких елей и убегающей назад ленты асфальта. Она устроилась на самом последнем сиденье, в тихом углу, отгороженном от общего веселья спинками кресел и постоянным гулом двигателя. Впереди, у водителя, ее одноклассники галдели, перебивая друг друга, распевая песни и делясь припасами из домашних сумок. Девочка не поднимала на них взгляда, полностью погрузившись в свой рисунок и в бесконечную карусель видов за стеклом, и они, в свою очередь, делали вид, что не замечают ее уединения. В ином классе такая тишина и отстраненность наверняка стали бы поводом для насмешек или даже открытой неприязни, но здесь сложилось иначе – все знали, что ее родители занимают видное положение, а отец возглавляет местное отделение полиции, и это удерживало даже самых резких и разговорчивых на почтительном расстоянии, вынуждая просто оставлять ее в покое.
Мидзуки опустила тетрадь на колени, уронив карандаш, который тихо покатился по проходу. Подперев ладонью подбородок, она уставилась в запотевшее от дыхания пассажиров окно, где осенний пейзаж теперь казался просто размытым водянистым пятном. Мысли, как всегда, вертелись вокруг дома. Родители сходились в одном – ее жизнь должна быть безупречным экспонатом, но во всем остальном их мнения расходились: мать настаивала на плотной учёбе, отец видел смысл в спортивных достижениях, а их редкие совместные реплики сводились к обсуждению того, насколько правильной и красивой должна выглядеть эта кукла рядом с ними на публике. Она вздохнула, чувствуя знакомую тяжесть на плечах, и прикрыла глаза, отгораживаясь от шума хоть на минуту. Школьная поездка в картинную галерею, обещавшая тишину залов и целый день вне дома, была для нее не просто экскурсией, а долгожданным глотком воздуха.
Через час автобус мягко затормозил у массивного здания из темного камня и стекла. Широкие ступени галереи, отполированные миллионами шагов, вели к тяжелым дверям из матового стекла. Класс, все еще возбужденный дорогой, высыпался наружу. Внутри их встретила особая тишина, которая немедленно поглотила остатки школьного гама.