Глава 18. «Слепой друг»
Всё утро Мидзуки наблюдала со стороны за неугомонной парой: Арису и Усаги обходили территорию отеля, приставая к людям с вопросами. По их сосредоточенным лицам, по осторожным жестам она без труда читала попытку выпытать детали, собрать крупицы сведений, пытаясь сложить мозаику этого мира. Когда-то и её собственные мысли вращались вокруг одних и тех же мучительных загадок: кто создал это место, зачем нужны эти жестокие игры и существует ли хоть какой-то путь назад.
Эти вопросы не покидали и теперь, но за последние две недели они словно отступили, приглушённые тяжестью более болезненных событий. Масато, предатели и идеи безумного лидера – всё это образовало пелену, которая заслонила собой абстрактные поиски истины. Устало натянув шаль на лицо так, чтобы ткань скрыла глаза и большую часть щёк, Мидзуки откинулась на шезлонге, подставив тело теплу солнца. Через тонкую ткань веки ощущали согревающий свет, а в ушах стояла непривычная тишина, в которой лишь изредка слышались далёкие голоса и музыка.
План сработал с той невероятной точностью, на которую девушка лишь надеялась. Чишия появился ровно тогда, когда она и рассчитывала – в тот самый предрассветный час, который она назначила Арису для разговора в глубине сада. В то утро в глазах парня теперь навсегда будет запечатлён лишь Чишия, склонившийся над бездыханным телом Масато. Он стал единственным и очевидным подозреваемым. Даже если бы он не пришёл, суть мало бы изменилась – Масато был мёртв, а значит, одна угроза исчезла.
Мидзуки тихо выдохнула, ощущая тяжесть совершённого где-то глубоко внутри. Она никогда не предполагала, что сможет прогнуться под давлением безжалостной логики этого мира, где действует простой закон: или ты, или тебя. Но решение было принято, и обратного пути не существовало. Он причинил боль, унизил – она устранила его. Возможно, немногие обладали таким терпением, какое годами копила девушка, но даже самая крепкая плотина рушится под постоянным напором жестокости, идущей со всех сторон. И теперь, глядя в прошлое, Мидзуки не чувствовала ни капли сожаления или жалости к нему. Лишь лёгкая, фоновой волной накатывающая досада на саму себя за эту самую неспособность сожалеть – вот всё, что ещё связывало её с тем, кем она была раньше.