Ода мраморному

Он не знал имени того, кого создал — потому что имя казалось кощунством. Он просто называл его Он.

Мужчина, уже в возрасте, жил в доме без зеркал и окон. В центре его обители стояла статуя: вырезанная из белейшего мрамора, она изображала юношу — гибкого и сильного. Лицо было такое, что муза Эвтерпа заплакала бы от ревности.

Он вытачивал её много лет. Каждую жилку на запястье, каждый изгиб ключиц он копировал с воспоминаний — не существовавшего человека, собранного из обрывков фантазий, взглядов на прохожих, запахов чужих тел. Он влюбился в идею до такой степени, что реальных людей уже не мог воспринимать — они были неточны, несимметричны. А Он был совершенен.

Каждое утро начиналось с ухода: он мыл мрамор лепестками жасмина, полировал локти бархатом, шептал комплименты, словно статуя могла покраснеть. 

Но пришёл день, когда мужчина закашлял.

Он не придал значения — лишь обернул шею шарфом, чтобы не нарушать дыхание в комнате со Статуей. Он продолжал ухаживать, но движения стали медленнее, а пальцы дрожали. Болезнь разрасталась внутри него, как плесень внутри шкафа.

Однажды он проснулся и увидел: на плечах у Него — пятна. Серые, как пепел. Статуя темнела.

Он чистил её, тер до крови пальцев, но пятна возвращались, ширились, заползали на шею, на лицо.
На третий день у статуи потемнели глаза.
На четвёртый — губы скривились в нечто похожее на презрение.
На пятый — в грудной клетке появилась трещина.

Он молил богов. Любых. Афродиту, Гефеста, даже Тантала — лишь бы спасти Его.
Он жёг свечи и клал ломтики яблок у подножия.
Он пытался нарисовать свет поверх темноты.

На седьмой день мужчина упал у подножия. Он был один, наконец-то по-настоящему. А Статуя стояла, абсолютно чёрная. Ни одного белого пятна.

И в этой абсолютной темноте, казалось, она впервые дышала.

Когда его тело нашли, через месяцы, соседи сказали, что он умер в одиночестве.
Но если приглядеться к статуе — под слоем чёрного мрамора, на уровне сердца — был один едва различимый отпечаток пальца. Человеческий.

И на нём — вырезанная надпись:
"Я делал тебя идеальным, потому что сам не мог быть живым."