Сделано в подчинении

Ночь опустилась на город, как мокрая ткань — тяжелая, пахнущая железом.
Сара стояла у окна, вглядываясь в пустую улицу. Глухая, распухшая тишина, которая стучала изнутри.

На третий день после «Постановления 0.0» к её двери постучали — мужчины в одинаковых серых пальто, с одинаковыми голосами, вежливо холодными.
— Вы обязаны доносить, — сказал один.
— Вы носите семя государства, — добавил второй.
— Закон — не утроба, — завершил третий и оставил на столе листок с гербом: крошечный эмбрион, вписанный в венок из колючей проволоки.

Сара улыбнулась. Челюсть затрещала.
Семя государства, — эхом пронеслось в голове.
Как картофель, подумала она.
Как гриб в сырости.

Сначала были сны. В ванной всплывали крошечные головы, шепчущие:
— Мы будем жить, хотим или нет.
Она просыпалась с кровавыми отпечатками на простынях — будто кто-то изнутри пытался вылезти наружу.

На десятом месяце — да, десятом — тело не отпускало.
Внутри нее что-то не росло, а врастало. Корнями.
К врачам нельзя — врачи стали чиновниками.
Аптеки вычищены от «вредоносного выбора».
Всё, что можно — слушать, как внутри скребётся. Не ребёнок. Что-то другое.

Она чувствовала: у неё больше не живот, а теплица.

Однажды она попыталась порезать себя. Аккуратно. 
Но кровь пошла белая, густая, как молоко. И запах был не человеческий.
Ты не мать. Ты сосуд, — прошептал голос из живота.
И ты не одна.

Когда она перестала выходить из дома, соседи начали шептаться.
— Вроде бы родила.
— Нет, никто не слышал плача.

А однажды из её окон пошёл свет.
Скоро в дверь снова постучали.

Мужчины в сером вошли и замерли.
На полу — пустая оболочка.
На стенах — следы ног, крошечных и множащихся.
А в углу, под лампой, сидело нечто — улыбалось. Вяло. 

На лбу у него — печать из родильной слизи:
"Сделано в подчинении."

А за ним, на стене, кто-то вывел ногтями:
"Я не дала. Меня забрали."