Если мы умрем, виноват ты.

Первое, что я ощутила, была боль.

Не острая, не колющая, а глухая, неотвязная пульсация, отдававшаяся эхом во всей голове. Это было невыносимо, давило и не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытывала ранее.

Я приоткрыла глаза, но тут же зажмурилась — солнечный свет, ослепительный и безжалостный, пробивался сквозь шторы. Этот свет был не просто светом, он казался врагом. Из горла вырвался стон, когда я уткнулась лицом в подушку, тщетно пытаясь отгородиться от всего. Каждый удар сердца отдавался в висках, словно молот.

Во рту чувствовался кислый, незнакомый привкус, горький, как испорченное лекарство, которое невозможно выплюнуть. Глотать было трудно; горло пересохло, будто пустыня, и любое движение вызывало тошноту.

Конечности казались тяжёлыми и ватными. Я лежала неподвижно — минуты или часы, каждый нерв в теле молил меня не двигаться и даже не дышать слишком глубоко.

Но реальность распорядилась иначе.

Я перевернулась на спину и сразу пожалела об этом. Комната закружилась перед глазами, краски слились в одно целое. Желудок скрутило, и я прикрыла рот рукой, надеясь удержать содержимое.

Что же произошло прошлой ночью? Мысли путались. Каждая попытка что-то вспомнить рассыпалась, оставляя лишь смутные обрывки музыки, смеха и... текилы?

Я слышала, как люди шутили о похмелье, относились к этому с юмором, будто к некому ритуалу посвящения, но ничего забавного в этом не было. Это было настоящим мучением, и осознание того, что это моё первое похмелье, накрыло меня такой волной стыда, что на глазах почти выступили слёзы.

Всю жизнь я была осторожной, идеальной и послушной, и вот, в первый же раз, когда я позволила себе расслабиться, в первый раз, когда я нарушила правила, я оказалась в таком положении: разбитой, измученной и униженной.

Мои родители никогда бы меня не простили, если бы увидели сейчас. Я не должна была ошибаться, я не должна была становиться такой девушкой. И всё же я сидела здесь, сжимая дрожащими руками виски, молясь, чтобы комната перестала кружиться, и каждый неглубокий вдох напоминал мне о моём провале.

Сделав глубокий вдох, который нисколько не облегчил тошноту, я заставила себя сесть. Это было ошибкой.

Комната резко накренилась, и желудок снова сжался.

–Ой-ой, — прохрипел я — голос был таким хриплым и сдавленным, что почти не походил на мой собственный.

Я крепко зажмурилась, надеясь, что мир перестанет вращаться, но ничего не изменилось.

Когда я наконец снова открыла глаза, меня охватила паника.

Это была не моя комната.