Вина
Тьма за окном пентхауса была абсолютной, если не считать бесчисленных огней Манхэттена, уплывающих вниз, в бездну. В Башне Старка царила ночная тишина, нарушаемая лишь гулом климатических систем и редкими щелчками процессоворов, дремлющих в стенах. Одри спала. Вернее, её тело находилось в состоянии, похожем на сон, пока её разум блуждал в самых тёмных уголках памяти.
Её снова держали. Холодные металлические наручники впивались в запястья, приковывая к креслу с откидной спинкой. Воздух пах стерильной жестокостью и страхом. Белые халаты мелькали перед глазами, сливаясь в единое безликое пятно
.
— Повышаем дозу, — прозвучал бесстрастный голос Штрукера. — Протокол «Глубина».
Её голову резко запрокинули назад. И затем... холод. Ледяная вода хлынула ей на лицо, затопила нос, рот, хлынула в лёгкие. Она захлёбывалась, инстинктивно пыталась дернуться, но её держали. Тёмные фигуры наблюдали за ней, как за подопытным животным, пока она боролась, пытаясь вдохнуть воздух, но она вдыхала лишь леденящую жидкость. Лёгкие горели огнём. В ушах стучало сердце, готовое вырваться из груди. Тьма сжималась вокруг, зовя за собой...
Резкий щелчок. Сцена сменилась.
Теперь её тело выгибалось на холодном столе. Сухая, жгучая боль растекалась по венам, будто в них влили расплавленный металл. Она кричала, но звук застревал в горле, превращаясь в хриплый стон. Конвульсии били её, швыряя о ледяные ограничители. Каждый мускул, каждая клетка восставала против неё, разрываясь изнутри. Голод. Жажда. Дни, слившиеся в один бесконечный акт страдания. Шёпот учёного: «Выживет. Значит, она та самая.»
— Нет... — её собственный голос, слабый и надтреснутый, прозвучал во сне. — Пожалуйста... хватит...
Но пытки не прекращались. Они никогда не прекращались. Они жили в ней, в её памяти, в каждом нервном окончании. Её голову снова погружали в воду, и она, уже зная, что это сон, всё равно захлёбывалась, чувствуя, как лёгкие наполняются ледяной тяжестью, а сердце замирает в предчувствии конца.
— НЕТ!
Одри взлетела на кровати с криком, который был скорее беззвучным воплем пережитого ужаса. Глаза её были дикими, невидящими, грудь судорожно вздымалась, пытаясь поймать воздух, которого не было в ледяной воде её кошмара. Она не понимала, где находится. Белые стены её комнаты в Башне казались ей стенами лаборатории. Она зарыдала, низко, по-звериному, и вцепилась пальцами в волосы, пытаясь физической болью заглушить боль воспоминаний. Дышать не получалось. Горло было сжато спазмом.