VIII

Найт не признался, что наблюдал, как в гневе сверкали её глаза. Как нежная кожа локтя краснела от грубых касаний и как губы шептали слова, оставаясь ему неизведанными. Он видел всё — от начала до конца: как она уверенно стояла и как уходила быстрыми шагами — в ярости и печали. И зачем-то последовал за ней. Он видел, что она разбита, но так прекрасна в свете звёзд. И не признался, что после того разговора в его лаборатории она перестала быть в его глазах просто переменной, лишь тем, кто помог сестре. Теперь Женевьева значила нечто большее для его сердца, но он считал её лекарством. И причина тому была неизвестна даже ему.

Теперь он считал секунды до момента, когда нужно будет коснуться её и разбудить. Огонь свечей мягко отсвечивал её лицо. Мажимель лежала, не дыша, и внутри Айзека ещё не успела проснуться паника — пока только холодный расчёт.

Ни секундой раньше, ни секундой позже.

Для Женевьевы это было не просто время, а строгие рамки.

Она легла посередине на холодные доски, и мурашки пробежали по коже. Прикрыв глаза, она всё ещё видела яркие вспышки. Сделав последний вдох, она медленно выдохнула, слыша стук собственного сердца в ушах. Оно замедлялось, пока не остановилось полностью.

Время пошло.

Семь минут.

Она ощутила рывок и раскрыла глаза. Женевьева не видела вещи привычными — она видела их как энергию и материю. Айзек склонился над ней, и Мажимель не заметила эмоций на его лице, зато они светились в нём, как фонарь, и любое движение оставляло следы.

Шесть минут.

Её тело ощущалось невесомым. Женевьева взлетела к потолку, а затем прошла сквозь него и оказалась среди звёзд. Она не ощущала ни холода, ни ветра — лишь колебания чужих мыслей и ощущений.

Пять минут.

Она увидела светло-голубую нить — ту самую, что всегда была для неё знаком спокойствия. Взяв её в руки, Женевьева увидела отголоски воспоминаний. Они мелькали перед глазами, словно карусель.

Четыре минуты.

Дух тела Женевьевы Мажимель спустился вниз, сквозь ветви и листья, окружённая деревьями. Рядом со светло-голубой была фиолетовая полоса. Франсуаза всегда смешивала в себе противоречия, и её цвет был таким же.

Три минуты.

Лес прятал в себе множество путей: пещеры, ямы, тропы. Но всё в это мгновение вело лишь в одну сторону.
Пещера, окружённая дубами, была скрыта от обычных глаз.

Две минуты.

У каменной стены сгущались все нити. Они не дрожали — их удерживали.
Оглянувшись, Женевьева прислушалась к себе.

Одна минута.