Глава 10

Той памятной ночью, три дня назад, Санса могла бы поклясться перед богами, что и он — тоже. Она чувствовала это, в каждом его движении, в каждом прикосновении... И даже помыслить не могла о том, чтобы не чувствовать больше, лишиться навсегда того чудесного ощущения полноты и цельности, которое это порождало в ней. Лишиться... смысла. И пусть последние дни почти уверили ее, что так и будет, что это — все, но затем Сандор пришел за ней сюда и перевернул снова все снова с ног на голову. Или, скорее, наоборот — вернул на место, раскрасив поблекший было мир крохотными проблесками надежды. И сейчас она знала без тени сомнения, чувствовала глубоко внутри — под кожей, в сердце, в костях и мышцах, — что за прошедшие месяцы между ними протянулись невидимые нити, привязавшие ее к нему неотделимо. Ей бы хотелось сказать «связавшие их», но голос разума, звучавший удивительно похоже на голос самого Сандора, не уставал повторять, что она, глупая, наивная Пташка, должна уже наконец прекратить витать в облаках и бредить сюжетами своих дурацких песенок. Но даже то, что она готова была с ним согласиться, ничего не меняло. Санса чувствовала, как при одной мысли о том, чтобы быть вдали, не с ним, эти самые нити неприятно натягиваются, ноя и дергая нарастающей пульсирующей болью. Боги, да она все прошедшие три дня чувствовала именно это! Невыносимое, мучительное растяжение, будто от нее медленно, но неумолимо пытаются оторвать кусок — от всего тела сразу. И больше всего на свете ей хотелось никогда больше этого не ощущать. Так что, кем бы ни был тот, кого ей при первом же шансе, без сомнений, подберет семья, каким бы достойным человеком ни оказался — даже если бы ей удалось каким-то чудом подавить отвращение, наполняющее все ее существо при мысли о ком-то другом рядом, настолько близко, — ей просто нечего было бы ему предложить. После того, как порвутся эти невидимые, существующие, увы, только для нее связи, от нее, Санса была уверена, мало что останется. Если останется вообще. И что-то ей подсказывало, что Сандор не поверит ни единому слову, если она попытается все это ему сейчас объяснить. Под ее правой ладонью билось сердце. Только осознав это, Санса поняла, что неосознанно положила руки на грудь Сандору, потерявшись в своих мыслях. Он все еще ждал ответа, выглядя по-прежнему мрачно, враждебно и отстраненно для всего окружающего мира. Если бы было кому смотреть, конечно. Но торопливый ритм под ее мелко подрагивающими пальцами говорил о другом. Сильные и частые... слишком частые удары, казалось, прокатывались волной по руке, отдаваясь эхом в ее собственной груди. Как он сказал? «Я бы рычал еще больше, пытаясь понять, что тебе от меня понадобилось»? Ну что ж, никак не скажешь, что он оказался не способен предугадать собственную реакцию. — Потому что хочу, — ответила она наконец, нервно облизав пересохшие губы. — Почему? — повторил он настойчиво, склоняясь к самому ее лицу и снова сжимая плечи железной хваткой. Будто именно сейчас она бы вдруг захотела убежать. А ему требовалось, с важностью на уровне жизни и смерти, узнать ответ. Вот только ему и правда нужно было знать — Санса видела. Где-то там, в далеком будущем, она умела быть смелой, говорить открыто и верить, что он ее поймет... Но разве они другие люди? Здесь и сейчас они те же, верно? Верно же?.. Словно имея собственную волю, ее руки скользнули вверх, одну ладонь царапнула пробивающаяся щетина на его правой щеке, вторую — грубые кривизны искореженной плоти на левой. Сандор вздрогнул. Едва заметно, почти неощутимо, но они были слишком близко сейчас, чтобы не почувствовать. Как он наверняка чувствовал легкую дрожь в ее пальцах и учащенное дыхание, а может, даже слышал заполошный стук ее словно пытающегося вылететь из грудной клетки сердца. Сделав глубокий вдох для храбрости (и наотрез отказавшись слушать противный голосок внутри, пытавшийся глумливым шепотом добавить: «...несуществующей»), Санса плотнее прижала ладони к его щекам, удерживая на месте то ли его, то ли себя — она бы не сказала точно. — Потому что не могу представить, как это — больше никогда... — несмотря на все приготовления, голос дрогнул и глаза снова защипало, — никогда не чувствовать... тебя, твоих прикосновений, всего того, что чувствую, когда ты рядом. Не могу... и не хочу представлять. Она хотела бы добавить что-то еще — может, рассказать, в какой ужас ее приводит такая перспектива, может, просто попросить ей поверить, хотя бы чуть-чуть, — но горло перехватило, и слова застряли там колючим комком с горьковатым привкусом недостаточности и бесполезности. Может, и к лучшему — любые ее речи прежде делали все только хуже. Но сейчас... Что-то в его глазах поменялось, совсем немного, но все же. Неумолимая холодность стали заметно смягчилась, приобретя нехарактерные оттенки удивления и... сожаления? Горечи? — Глупая моя Пташка... Сердце на мгновение сжалось, пронизанное в равных пропорциях страхом и восторгом. Нужно что-то сказать. Вот прямо сейчас. Не молчать, раздумывая над значением слов и взглядов. А открыть рот и... Санса с трудом сглотнула. — Может, и глупая. Но твоя, Сандор. Только твоя. — Ты понятия не имеешь, о чем чирикаешь. Даже не представляешь. Сейчас ты поешь сладко и, похоже, даже сама в это веришь, но если я тебя послушаю... — Одна широкая ладонь вдруг оказалась на ее затылке, зарываясь в волосы и заставляя запрокинуть голову, а вторая спустилась на талию, крепкая и уверенная, как якорь. — День за днем, ночь за ночью рядом, прикасаться к тебе, брать тебя снова и снова, готовую и даже с виду желающую того же... Пес уже не выпустит из своей хватки кость, которую распробовал. Я не отпущу тебя, понимаешь ты это, маленькая наивная Пташка? Никогда, никуда и ни к кому. А ты захочешь. Уйти, сбежать к хреновой, долбаной матери, как только откроешь наконец глаза и осознаешь, на что согласилась и от чего отказалась. Но не будет больше для тебя ни просторных покоев, ни роя слуг, готовых выполнить любой твой каприз, ни кучи сундуков с дорогим тряпьем, ни всех этих гребаных блестящих цацек, которые ты так любишь. Ни твоей семьи, — его голос, поднявшийся было до угрожающего раскатистого рычания, внезапно потерял в звучании и твердости, превращаясь в царапающий странной, неправильной интонацией хриплый полушепот: — Только я. И как скоро ты запоешь совсем другую песенку? — Мне достаточно. — Достаточно? — Он коротко, без капли веселья рассмеялся. — Ты и правда ни хрена не понимаешь. Старый бешеный пес, вот и все, что у тебя будет. Да, готовый разорвать каждого, кто посмотрит на тебя криво, но и только. Ты не знаешь, не можешь представить, какая это жизнь... какой я... Все в облаках витаешь, даже сейчас. — Сандор, я... — Ты, если хочешь себе хорошей жизни, вернешься в лоно семьи, примешь кого они там тебе подберут и забудешь все это, как страшный сон, Пташка. И на этом будет все. Ты просто не знаешь... — повторил он тише, словно напоминая самому себе скорее, чем ей, и осторожно провел ладонью вниз по ее щеке, легко коснувшись нижней губы подушечкой большого пальца. Знакомое движение — будто у него под рукой нечто очень хрупкое и ценное и он понятия не имеет, как это не разбить. Она узнала. Как и взгляд. В котором видела все то, что, по правде, совсем не ожидала увидеть прямо сейчас, так скоро. Санса улыбнулась, в который раз за утро пытаясь сдержать подступающие слезы. Вот только теперь они наконец-то не имели никакого отношения к огорчению или страху. — Здесь, — она дотронулась до внутренней стороны его левого предплечья, — тебя достали копьем при взятии Королевской Гавани во время восстания Роберта Баратеона. Здесь, — ее рука скользнула на обтянутый грубой тканью рубахи бок, — полоснули ножом в одной из безымянных забегаловок в Блошином переулке несколько недель спустя. Здесь, — она постаралась заставить свой голос звучать ровно, опустив вторую ладонь на его правое бедро, — след от меча одного из гвардейцев городской стражи, рискнувшего проучить тебя за острый язык на тренировке года два спустя. Ты его убил. Это... — она переместила руку на твердый, мускулистый живот, на следующий из самых крупных шрамов, но Сандор накрыл ее кисть своей и перебил: — Ты не можешь этого знать. Не вопрос — утверждение. Но в серых, настороженно прищуренных глазах плескалось сомнение. — Но я знаю. Случайность на самом деле, просто следствие одного вечера, когда та, другая она затеяла игру, прикрываясь смешной даже для Сансы отговоркой, будто хочет до мельчайших деталей знать тело и прошлое собственного мужа, но боится, что начала забывать некоторые подробности. Ну, по крайней мере насчет тела была правда — исследовала она его действительно добросовестно и неторопливо. Точнее, мучительно медленно для них обоих. А еще точнее — для всех троих. Хотя в итоге Санса осталась с ощущением глубочайшего, костерасплавляющего удовлетворения и неплохим багажом знаний. Например, как довести выдержанного, закаленного воина с репутацией хладнокровного мясника до состояния полуневменяемости и совершенно дикой, звериной жажды, ясно видимой в глазах, без единого поцелуя или прикосновения к... самому важному. Или что чем дольше ожидание, тем ярче и сильнее удовольствие. И что Сандор способен проявлять чудеса терпения при правильном подходе и мотивации. Ну и, наконец, с ворохом сведений о том, что и когда оставило самые глубокие следы на его коже. Которые и пыталась теперь использовать, чувствуя настойчивую потребность показать, доказать, что знает, на самом деле знает его, лучше, чем просто хорошо. Воспоминания плеснули жидким огнем по венам, и Санса переступила с ноги на ногу, облизывая внезапно пересохшие губы и пытаясь вернуть мысли к разговору. Они говорили... о чем-то важном, судя по тому, с каким напряженным вниманием смотрел на нее Сандор. — Откуда? — низкий, словно рокот падающих камней, голос послал по коже волну мурашек, теплых и щекотных. Именно так он говорит в самые интимные моменты, когда есть только они двое в сумраке спальни, тело к телу, душа к душе... Ее кисть, кажется, уже начала плавиться от жара его тела, просачивающегося через грубую ткань рубахи — прямо в пальцы. Горячая ладонь поверх, даже не собирающаяся отпускать ее несчастную конечность из обжигающей ловушки, тоже однозначно не помогала. Сглотнув, Санса попыталась ответить (и заставить собственный голос звучать не так, будто разговор застал их в постели в разгар... ну, не сна точно): — Я видела сны, я говорила. Не простые, а... У нас, на Севере, их называют зелеными, их видят древовидцы, потомки Детей Леса. Я никогда не думала, что я... Многие вовсе не верят в то, что древовидцы еще существуют, но они должны, иначе как бы я видела все то, что видела, верно? — Ты у меня спрашиваешь, Пташка? Пока что я не могу даже слова понять в твоем чириканье. Скажи хоть толком, что именно ты там видела, может, тогда это перестанет звучать как полная чушь. — Я говорила. Нас. Я видела нас, почти каждую ночь. Вместе... — последнее слово Санса прошептала едва слышно и неосознанно напряглась, ожидая той же реакции, которую получила в прошлый раз, когда пыталась рассказать о своих снах, но он всего лишь недоверчиво, с ноткой сарказма проговорил: — Нас. Вместе... И это было такое... «вместе», что ты, очевидно, имела возможность не только выучить все уродства на моей шкуре, но и узнать их причины. Что же это были за сны такие, Пташка? — Мне снилось будущее. Я не сразу поняла, что это именно оно, но потом... потом кое-что произошло... здесь произошло... то, что там мы обсуждали как уже произошедшее, и я поняла... — И мы это обсуждали что, голышом? На мгновение Санса застыла, приоткрыв рот и растерянно хлопая глазами, пока смысл его по обыкновению бесцеремонных слов медленно оседал в сознании, уже переключившемся на серьезность темы, на возможность наконец-то рассказать и быть услышанной, а затем покраснела — одномоментно с кончиков пальцев на ногах до корней волос, как ей показалось. Сразу же захотелось спрятать глаза и нервно заломить руки, но она сдержалась. В конце концов, разве не этого она добивалась? Чтобы он слушал и верил? Но почему-то ни сны, ни даже проведенная вместе ночь не сделали этот разговор легче и менее смущающим. Стараясь не запинаться и не ерзать под пронизывающим взглядом, она пробормотала: — Да. Судя по выражению лица, это было не то, что Сандор ожидал услышать. Нахмурившись, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Санса поспешила объяснить: — Мы были супругами, ничего странного... — Чушь. — Нет! Я не знаю, как именно это получилось, но знаю, что мы были мужем и женой и были... — Ручаюсь, ты просыпалась в холодном поту и с криками. Бедная Пташка, — сочувствие и насмешка в одном флаконе и одинаково фальшивые. — Я была счастлива. Мы были счастливы. И я хочу... Я не знаю точно, на сколько времени вперед это было, но между сегодня, сейчас и тем, что я видела, еще немало лет. Ужасных лет! Я хотела, чтобы их не было. Поэтому я... Поэтому я сделала то, что сделала три дня назад, а не... Уроки королевы тут ни при чем. — Чувствуя, что давление на кисть ослабло, она высвободила руку и потянулась снова вверх, к его лицу, огладив по пути широкую грудь и плечи. — Ты сказал, что я ничего не знаю и не могу представить, как все будет. Но я знаю. Я знаю тебя, Сандор. Несколько месяцев подряд я проводила с тобой почти каждую ночь, и ни разу, даже в самый первый раз, когда я совершенно не понимала, что происходит, и была перепугана, как... как только может быть перепугана невинная девица, внезапно оказавшаяся в постели с мужчиной, но даже тогда ни на мгновение не появилось у меня желания, чтобы это был кто-то другой. Вот. Все. Она сказал все, что могла, обнажила себя до таких глубин, в которые еще какое-то время назад предпочитала даже сама не заглядывать. Что, впрочем, не делало все, хранящееся там, менее реальным. Все, что ей осталось теперь, — надеяться. Что это было не зря. Что она не поломала своей поспешностью то счастливое будущее, которое ждало их хотя бы годы спустя. Что... — Уфф!.. — вырвался у нее удивленный полувскрик-полувыдох, когда Санса вдруг обнаружила себя в воздухе, а еще через мгновение — прижатой к стволу дерева. — Раз леди так настаивает, — горячее дыхание обожгло губы, — кто я такой, чтобы перечить? Серые глаза, неспокойные, полные кипящего желания, темного и зовущего, неотрывно смотрели в ее собственные. Миг... И еще один, бесконечно, невыносимый долгий... А затем Сандор ее поцеловал. Жесткий, требовательный нажим, жадные, какие-то будто наказующие движения с оттенком лихорадочной порывистости, постепенно, очень медленно уступающие место чему-то более уверенному и почти мягкому. Нежному. Чему-то очень знакомому. Впрочем, она и против первоначального варианта ничего не имела, вспыхнув страстью мгновенно, как поднесенная слишком близко к огню щепка. — Еще немного, Пташка, и я возьму тебя прямо сейчас и прямо здесь, всем твоим несуществующим богам назло, — слова с трудом пробились через плотное марево желания, пульсирующего и покалывающего, настойчивого и неумолимого, окутывающего ее почти физически ощутимым коконом, равно как и пронизывающего изнутри. Реальность казалась далекой и неважной, и Сансе понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, что происходит, а точнее, почему-то все еще не происходит... Сандор тяжело дышал, уткнувшись лицом в ее шею и время от времени будто мимо воли прикасаясь губами к разгоряченной коже. Но, судя по всему, даже не думал претворять в жизнь свою угрозу. При этой мысли она инстинктивно сжала ноги, которыми неизвестно в какой момент успела обвить его бедра, и подалась вперед, притираясь плотнее к твердому — во всех частях — телу. Простонав короткое ругательство в ее волосы, он отстранился и попытался наградить ее раздраженным взглядом, предупреждающе протянув: — Санса... Попытка, однако, успехом не увенчалась. Слишком много дикого, первобытного голода было в его глазах. И слишком сладким, требовательным эхом отозвалось внутри ее собственное имя, произнесенное этим голосом, этим тоном... тем самым, которым он обычно звал ее как раз перед тем, как окончательно потерять контроль, перед тем, как его движения становились резкими, рваными, когда до падения в бездну, в ласковые волны блаженства им обоим оставались считаные мгновения. — А это было бы так плохо? — В этот момент она и в самом деле не могла вспомнить ни одной причины, по которой ему не следовало бы сейчас же сорвать с нее одежду — или на худой конец только белье — и заполнить наконец болезненную пустоту внутри. Закусив губу, она почти подавила дрожащий в горле жалобный стон. Почти. — Седьмое пекло. Ты и правда этого хочешь, Пташка, — пробормотал Сандор, чуть крепче сжав под юбкой ее бедро, мягко удерживая от очередной попытки оказаться еще — и ещеещееще — ближе. — Хочешь меня. Твои глаза сейчас не врут. Твое тело, — вопреки собственному же предыдущему поведению, он дернул ее на себя, вырвав несдержанный полустон-полувсхлип, — не способно сейчас врать. С десяток мыслей попытались сформироваться в голове, путаясь и толкаясь. Самой яркой и настойчивой оказалась одна, выкрашенная беспомощным неверием: «То есть он поверил, на самом деле поверил только сейчас?..» То есть вместо всех этих долгих и мучительных попыток объяснить можно было просто заманить его к себе в покои и раздеться? Или сначала его раздеть... И испробовать лично, без посредников, несколько самых непристойных вещей, которые она, та, другая, делала с такой легкостью и удовольствием... И зажечь столько свечей, сколько бы нашлось, чтобы у него не осталось и капли сомнения, с кем она, кого видит... Из такого увлекающего омута разыгравшегося воображения ее выдернул смех. Негромкий и — непривычно и неожиданно — совершенно искренний, без примеси горечи или издевки. Она никогда, здесь — никогда, еще не слышала, чтобы Сандор вот так, от души, смеялся, поняла Санса со смесью удивления и радости. — Не скажу, что у тебя бы все точно получилось, но ты все равно можешь попробовать как-нибудь, — проговорил он загадочно, опуская ее на землю и все еще посмеиваясь. — Только со свечами поосторожнее, обидно будет, если случится пожар и тебе придется прерваться на одной из этих... «самых непристойных вещей». О. Не могла же она сказать это вслух? Боги же не настолько жестоки, верно? Увы, но не сходящая с его лица улыбка, как и игривые искорки в глазах, неопровержимо доказывали, что — да, могла и сказала. Насчет жестокости богов Санса не была так уверена — в конце концов, они точно знали, что делали, когда посылали ей такие необычные «сны», даже если она оказалась неспособна поначалу понять и оценить их дар. — О, — было все, что она сказала в итоге, прижав ладони к своим полыхающим щекам. Кажется, Сандор что-то хотел на это сказать тоже, но не сказал, а спустя несколько мгновений неловкого — по крайней мере с ее стороны — молчания и вовсе снова посерьезнел. — Пойдем, — произнес он уже обычным тоном, направляясь к выходу из богорощи, — отведу тебя обратно — меньше вопросов будет. И лучше тебе сегодня не порхать больше где придется, Пташка. Это подействовало как ушат холодной воды, погасив и смущение, и радость, и остатки возбуждения, оставив только прячущийся до сих пор в самой глубине души страх. — Я думала... Я хотела спрятаться, чтобы, если король за мной снова пошлет... — запнувшись, Санса остановилась, опустив глаза и ожидая неизбежного разъяснения, что только такая пустоголовая птичка, как она, могла подумать, что тут ее не найдут. Она почти могла слышать эти слова, а рискнув бросить взгляд на его лицо, даже увидела, как ему хотелось их произнести. Но, каким-то чудом сдержавшись, вслух он сказал: — Серсея не дура, она постарается держать Джоффри в узде, по крайней мере до тех пор, пока ее обожаемый братец против воли наслаждается гостеприимством твоего. Гребаная проблема заключается в том, что иногда она не может ни предсказать действия своего выблядка, ни справиться с ним. Но сегодня и завтра он будет занят точно. Нам этого хватит. Так что можешь спать спокойно. Если, конечно, не догадаешься какую-то глупость сказать или сделать, которая привлечет его внимание и отправит весь план и нас обоих прямиком в Седьмое пекло. — Я не буду ничего делать. И выходить из покоев не стану, обещаю... Попрошу принести мне еду туда... — Санса попыталась заставить голос не дрожать, но не преуспела в этом. В голове замельтешила, кажется, сотня вариантов сразу, как все может в один момент пойти не так. — Только ты... Завтра... Я буду ждать. С трудом сглотнув, она как могла распрямила плечи и постаралась выглядеть хотя бы вполовину не такой испуганной, как себя чувствовала. Несколько мгновений Сандор смотрел на нее, нахмурившись и будто колеблясь. А когда ей уже казалось, что она просто не вынесет больше ни секунды молчания, шагнул обратно и, обхватив ее плечи сильными широкими ладонями, с нажимом проговорил: — Никто тебя больше не тронет, Пташка. Я убью всех, кто только попытается. Только прикусив язык, Санса удержалась, чтобы не ответить: «Я люблю тебя тоже». — Я знаю, Сандор, — прижав ладонь к искореженной плоти на его левой щеке, прошептала она вместо этого сквозь дрожащую улыбку, чувствуя, как щиплет вновь глаза и как сжимается в груди сердце, чтобы спустя миг забиться с новой энергией, новой уверенностью. — Я знаю. Само собой, она знала. В конце концов, она столько раз видела этот взгляд там и так мечтала увидеть здесь — как она могла его не узнать?