Глава 8

И неоднородностью. Могло, но не испугало, потому что самым главным, самым ярким оказалось нечто знакомое, знакомое и по себе, и по бесчисленному множеству прожитых до последней секунды «снов», — жажда. Неприкрытая, острая, жгучая. Едва сдерживаемая. Пульсирующая в унисон с такой же жаждущей наполнения — ощущениями, присутствием, близостью — пропастью внутри нее. — Что ты делаешь? — вопрос прозвучал тихо и напряженно, но без привычных — здесь, ей настоящей — злобы или сарказма. Почти как... Санса тяжело сглотнула, чувствуя, как свиваются в тугой клубок внутри страх и радость, неуверенность и волнительное предвкушение. Не отводя взгляда, она подняла руку и прижала к его щеке. И лишь ощутив жесткую неровную поверхность под ладонью, поняла, что неосознанно выбрала левую сторону. Его лицо как будто закрылось и потемнело, став настороженным и отстраненным. Санса вдруг почувствовала себя почти как там, в полученном взаймы теле и времени: словно еще мгновение, кратчайший миг — и все закончится. Мысленно попросив свою старшую версию одолжить еще чуть-чуть смелости и раскованности, она потянулась вперед и прикоснулась к его твердо сжатым губам своими. Показалось было, что она чувствует ответное движение, но какие-то секунды спустя ощущение исчезло, сменившись прохладой пустого пространства. Она распахнула глаза. — Ты понимаешь, что ты делаешь, глупая Пташка? Присмотрись получше, я не... — Я вижу. Как и всегда видела. Тебя. В своих... снах я всегда видела только тебя, Сандор. Повисшее в комнате молчание казалось густым и насыщенным, полным неизъяснимого — и не до конца понятного. Несказанного, но подразумеваемого. Полным возможностей — в том числе и зерен полного краха, готовых вот-вот прорасти, пустить корни и разрушить все до основания. Его пальцы, по-прежнему сжимавшие ее бедро, чуть шевельнулись, ослабив железную хватку, и Санса сделала резкий, судорожный вдох, только в этот момент осознав, что не дышала, не могла, повиснув в хрупкой паутине сомнений и неуверенности, растущей с каждым ударом бешено колотящегося сердца. По какой-то неведомой причине одно легчайшее, едва заметное движение породило странное ощущение уверенности, что все в порядке, что опасный перекресток, на котором все могло повернуть прямиком в пропасть, позади. Что теперь все будет... пусть не обязательно безусловно хорошо, но хотя бы будет. А может, причиной стало что-то совсем другое. Например, изменившееся выражение его лица: с закрытого, буквально пропитанного враждебностью и недоверием — на по-прежнему напряженное, но скорее сосредоточенное и вдумчивое, чем откровенно злое. Словно он пытался разгадать загадку. Санса была бы рада помочь, если бы только знала как. Его рука снова шевельнулась, скользнув по обнаженной коже выше, на пару миллиметров едва, будто... хотя почему «будто»? Совершенно точно проверяя ее реакцию. Чувствуя, как начинают теплеть, наливаясь неизбежным румянцем, щеки, Санса облизала внезапно пересохшие губы и приложила все усилия, чтобы не опустить глаза, не попытаться спрятаться от острого, испытующего взгляда. Нужно просто представить, что это — там. Просто представить себя той, другой, старшей и более смелой Сансой. И не думать, что в действительности к ее телу, этому телу, настоящему, еще никто никогда так не прикасался. Так... интимно, откровенно. И неожиданно осторожно. Так, как она думала, может быть только в их невероятном — и неизвестно, возможном ли на самом деле — будущем. Продвинувшись еще выше, он чуть повел пальцами, мельком съехав кончиками на внутреннюю сторону бедра, и Санса втянула ртом воздух, коротко и резко, одновременно невольно подаваясь снова вперед. Пригасшее было пламя внутри вспыхнуло с новой силой, сжигая остатки неуверенности, и внезапно мысль, что это именно она, здесь и сейчас, с ним, что каждое движение — только ее, каждый порыв — ее собственный, и лишь ей решать, что и как будет дальше, перестала пугать, наполняя взамен ощущением головокружительной легкости и всесилия. Вторая его рука неторопливо поднялась от ее плеча к лицу, коснувшись по пути грубыми подушечками шеи, оставив след из тысячи крохотных огоньков на коже. Чуть наклонив голову, Санса потерлась щекой о широкую ладонь, чувствуя распускающееся внутри, словно причудливый цветок, тепло — не только и не столько внизу живота, где, как она уже знала, обитало ненасытное чудовище с горячей кровью по имени желание, но в груди — в сердце? В душе? Раскрывающееся все шире и прорастающее все глубже, во все ее существо. Так ощущается любовь. Это она уже знала тоже. Помнила. Но только сейчас, впервые, чувствовала полностью и исключительно сама, на самом деле. Да, именно так. Всепоглощающе. Наверное, что-то такое отразилось в ее глазах (самой Сансе казалось, что они должны были сиять, как два солнца, столько эмоций ее переполняло), потому что в его, темных и настороженных, тоже что-то изменилось, сдвинулось и приобрело новое выражение. Не сразу, медленно и неуверенно, словно серое холодное железо, неохотно поддающееся настойчивому жару. Сопротивляющееся в силу своей сути, своей природной жесткости, но все же уступающее и — наконец — уступившее. У нее было всего несколько коротких мгновений, чтобы уловить перемену, чтобы соотнести то, что видит, с тем, что хранилось в памяти из множества «снов». Разница... была, но столь незначительная, что на миг ей показалось, что ее и нет вовсе. Тот же голод, темный и яростный, едва сдерживаемый, интенсивнее, чем когда-либо раньше. Голод, который напугал бы ее до потери речи несколько месяцев назад, но который лишь откликнулся дрожащим сладким эхом в ней самой сейчас. И что-то еще, слабее, едва заметное, в самой глубине, еще неуверенное, но все же присутствующее и тоже знакомое... почти как... Она почувствовала, как напряглись пальцы, передвинувшиеся на ее затылок, почувствовала, как скользнула его ладонь еще выше по бедру, уже без колебаний отодвигая тонкую ткань платья, касаясь чувствительной кожи с едва уловимой дрожью, будто сдерживая порыв сжать изо всех сил. В следующее мгновение ее приоткрытый рот накрыли горячие требовательные губы, и все ощущения слились в единый водоворот, ошеломляющий и сбивающий с ног. К счастью, стоять ей и не требовалось и даже не предлагалось. Какая-то часть сознания отметила, что опора из-под ее согнутых и уже начавших затекать ног внезапно пропала и что она будто плывет, парит в воздухе, но даже проблеска страха не возникло — Санса отчетливо чувствовала сильные руки, поддерживающие ее, и крепкие широкие плечи, на которые опиралась, и просто само присутствие, знакомое и надежное, порождающее глубоко внутри необъяснимую, почти инстинктивную уверенность — с ней ничего не случится. Ничего плохого. Под спиной вдруг оказалась устойчивая, хоть и довольно мягкая поверхность, обжегшая прохладой разгоряченную кожу оголенных ног, и Санса резко втянула освободившимся ртом воздух, тут же фокусируясь на факте исчезновения контакта, казавшегося в этот момент гораздо более необходимым, чем возможность дышать. — Нет! Ее громкий протест заставил Сандора замереть. Раздраженно скривившись, он с недоумением глянул на ее руки, намертво вцепившиеся в его плечи. Санса чувствовала, как подается под ногтями твердая кожа дублета, как начинают болеть пальцы от слишком сильного напряжения, но не могла заставить себя ослабить хватку. — Если хочешь, чтобы я убрался, тебе стоит разжать коготки, Пташка. Убрался? Слово, непонятное и совершенно неправильное, пробилось через окутавший мозг сладкий туман, породив всплеск тревоги. — Нет! — Видя, что его лицо лишь все быстрее поглощает привычная хмурость, Санса, уже в полную силу паникуя, попыталась спешно сосредоточиться и сообразить, что же случилось. Все было замечательно и обещало стать еще лучше в самом ближайшем будущем. А затем она попросила... Нет, сказала, всего одно слово вместо всех, что толпились у нее в голове. О... Вцепившись на всякий случай еще крепче, она уточнила: — Не уходи. И потянувшись вверх, прикоснулась к его губам своими. По правде, она ожидала — точнее, надеялась, — что Сандор проявит больше интереса к ее все еще неловким и неуверенным попыткам. Например, углубит поцелуй и перехватит инициативу, вновь погрузив ее в омут желаний и ощущений. Но он, помедлив всего пару мгновений, отстранился снова и тихо фыркнул: — Не собирался. И, отодвинувшись, сел на кровати, без труда разжав ее уже едва ли не сведенные судорогой пальцы. Санса растерянно моргнула, чувствуя, как внутри, словно грозовая туча в ясный летний день, начинает собираться разочарование. И обида, пронизанная первыми ростками жгучего, болезненного стыда. Так вот каково это — быть отверженной кем-то, кто действительно важен... Быстро отвернувшись, она уставилась куда-то в сторону, не видя на самом деле ничего, желая только скрыть набежавшие на глаза слезы. Расплакаться сейчас было бы последней каплей в чаше ее позора. А затем через мечты о внезапно разверзшейся бездне, которая поглотила бы ее целиком, пробилась мысль, что она не слышит шагов. Удаляющихся шагов. Или вообще каких-либо, если уж на то пошло. Лишь легкий скрип выделанной кожи, затем одиночный негромкий стук, словно... Она повернулась как раз в тот момент, когда Сандор небрежно бросил на пол, рядом с дублетом, второй сапог. О. К щекам прилила волна тепла, и Санса поспешно потянулась к завязкам платья, пытаясь не думать о том, что даже спустя все время, проведенное в теле своей старшей версии, она сама по-прежнему совершенно безнадежна в... в этом деле. Боги, да что говорить — она даже назвать это никак не способна! Звучный резкий вдох прервал приступ самоуничижения. Вскинув глаза, она вдруг тоже почувствовала острую нехватку воздуха в легких. Ответный взгляд, темный и напряженный, тяжелый и голодный, ощущался, казалось, прямо на коже, словно прикосновение кончиков пальцев, грубых, шершавых, но всегда предельно осторожных в своей ласке. Имеющих поистине волшебную способность разжигать в каждом уголке ее тела жгучее, ненасытное и такое восхитительно сладкое пламя. Она чувствовала его и сейчас — острые искры, щекочущие шею, ключицы... ложбинку между грудей... правую грудь... Отмечающие скольжение жадного взгляда по ее постепенно обнажающейся коже. Только ощутив, как напрягся сосок под лаской невидимых пальцев, Санса сообразила, что успела сдвинуть не только платье, но и тончайшую ткань сорочки с одного плеча и что ее рука будто совершенно независимо от ее воли и сознания уже подбирается ко второму. Не то чтобы она собиралась препятствовать. Не то чтобы хотела. Совсем наоборот — выражение серых глаз, кажущихся черными в неярком освещении, безотрывно следивших за ее движениями, завораживало и пробуждало внутри какую-то бесшабашность и уверенность, что что бы она ни сделала — все будет правильно. С ним — правильно. Она безотчетно прогнула спину, стремясь усилить контакт, существующий пока только в ее воображении — и ощущениях. И уже вполне осознанно потянула вниз одежду с левого плеча. Полыхнувший во взгляде Сандора жар отозвался знакомой сладкой дрожью предвкушения глубоко внутри, и Санса, коротко, рвано выдохнув, подалась вперед, чувствуя, как покалывает губы крохотными иголочками, как горит все тело, как зудят кончики пальцев — как все ее существо пронизывает всепоглощающая, непреодолимая жажда прикосновения. По-настоящему, своими собственными руками, губами, кожей к коже. Ближе, чем когда-либо на самом деле. В какой-то момент показалось, что так думает не она одна, — не только ее движения были поспешными и чуть неуверенными, рваными и лихорадочными, будто приправленными горечью неверия в реальность происходящего и отчаянным желанием успеть как можно больше, прочувствовать как можно глубже, пока сон не оборвался. Его руки касались, казалось, везде и сразу, одномоментно, и Санса горела и плавилась под этим ошеломляющим натиском и ни за что не хотела прекращать. Никогда. Она едва заметила, когда Сандор полностью снял с нее платье и сорочку, лишь протестующе всхлипнула на внезапное завершение поцелуя, прерываемого до того лишь судорожными, торопливыми вдохами, и попыталась вцепиться в его рубашку, чтобы удержать. Но он все равно отстранился. Распахнув глаза, Санса обнаружила его по-прежнему рядом, между ее ног, если точнее, между ее бесстыдно раскинутых, ничем не прикрытых ног... Белье валялось рядом на постели, оставляя ее совершенно обнаженной и уязвимой как никогда. Но любая возможность почувствовать даже малую толику смущения растаяла без следа, как только Санса увидела выражение его лица. Никто и никогда не смотрел на нее так. И уж точно она не ожидала этого от него. Даже там, в ее предположительно-снах-предположительно-о-будущем, он не смотрел на нее так. Словно перед ним нечто невероятное. Ценное и хрупкое. И он понятия не имеет, как это не разбить. Широкие ладони оглаживали ее ноги, бедра, живот, бока — в миллиметре от разгоряченной кожи, ни на мгновение по-настоящему не прикасаясь. Будто и не он только что изучал ее тело с тщательностью и усердием слепого. Чувствуя, как внезапно и совершенно некстати защипало глаза, Санса приподнялась на локте и, протянув руку, легко коснулась его запястья, мимолетно отметив разительный, почти пугающий контраст: ее светлая, кажущаяся сейчас совсем белой кожа — на его, гораздо более темной; ее тонкие, словно побеги чардрева, пальцы — на его массивной и угловатой, словно грубо вытесанной из камня, кисти. Противоположности, которые не должны, не способны сочетаться. И все же она знала, совершенно точно, что могут, идеально совпадая и образуя нечто... целое. Завершенное и совершенное. Частью чего она хотела быть всегда, даже когда еще не способна была понять, что это значит. На самом деле, а не в так любимых ею песнях. А потому она сжала пальцы и потянула. Не сильно — не то чтобы она могла заставить его сдвинуться с места, — но достаточно, чтобы показать намерение. Желание. Уверенность. Я хочу этого. Хочу тебя. Какой бы хрупкой я ни казалась тебе, я уверена, что ты не разобьешь меня, не сломаешь, не причинишь боли, по крайней мере намеренно. Хотя последнее, по правде, вряд ли возможно именно сегодня, мелькнуло в дальнем уголке сознания. Мелькнуло и пропало, не приведя за собой ни страха, ни даже волнения. Пропало, смытое волной жара, когда, повинуясь ее молчаливому призыву, Сандор одним плавным, слитным движением подался вперед и вверх, накрывая ее тело своим, накрывая ее губы — своими, горячими и требовательными. Только чтобы спустя, кажется, всего мгновение оторваться от ее рта и пуститься в путешествие со сложным, запутанным маршрутом по ее обнаженной коже. Словно желая составить карту и не доверяя одному лишь несовершенному, недостаточно тонкому восприятию собственных пальцев. Губы, язык — гораздо более чувствительные инструменты. Ими можно отслеживать бешеное биение пульса в жилке на шее, касаясь едва ощутимо, пьянея от солоноватого привкуса, как от самого крепкого вина. Можно втягивать невыносимо густой воздух приоткрытым ртом, мелкими глоточками, чувствуя, как оседают внутри оттенки запаха — выделанная кожа, пот, дым, металл и еще что-то, темное, тягучее и одновременно едва уловимое — они вместе. Можно исследовать мелкие выпуклости и впадины, образованные рельефом мощных мышц и рваным узором многочисленных шрамов. Санса лично убедилась. Как только, настойчиво и без тени стеснения дергая грубую ткань, избавила наконец Сандора от рубашки. Он, кажется, не видел в этом надобности, предпочитая не отвлекаться, но у Сансы было другое мнение. Ей нужно было — и до зуда в кончиках пальцев хотелось — составить свою карту. И сличить с той, что хранилась в памяти. Убедиться в том, что она и так уже знала — насколько сильно они совпадают. Мысль вынырнула на поверхность разума — и почти мгновенно утонула в ослепляющей вспышке желания, когда неровные губы сомкнулись на ее напряженном соске, чуть царапая, втягивая в горячий жадный рот, посылая россыпь огненных искр по всему телу. Последним относительно связным осознанием стало то, что даже если бы ничто не совпало, если бы она получила только неопровержимое и окончательное доказательство, что сны были всего лишь снами, ее собственными глупыми фантазиями с одной случайной схожестью событий, — это уже не имело бы никакого значения. А может, не имело и с самого начала. После не осталось ничего, кроме ощущений, знакомых — но других. Ярче, острее... реальнее. Каждое прикосновение будто проходило разрядом молнии прямо по нервам, каждый поцелуй пускал новую порцию жидкого огня по венам — и ее тело послушно горело и плавилось от захлестывающего с головой наслаждения и жажды еще большего. Все было так же — и все же чуть-чуть иначе. Движениям Сандора не хватало уверенности и легкости, рожденных привычкой. Рожденных знанием каждого миллиметра ее тела и как именно оно реагирует на его прикосновения. Но даже это, даже эта порывистость и неровность, лихорадочная жадность на грани грубости, перемежающаяся ошеломляющей нежностью и чем-то, что она почти могла назвать нерешительностью, — все лишь придавало происходящему пьянящий, головокружительный привкус подлинности. И значимости. В конце концов, она-то знала, как все должно быть. Как все может быть — между ними. Все, что ей нужно было сделать, — показать ему. Выгнуться чуть сильнее под лаской блуждающих по всему телу любопытных губ, когда они оказывались на особо чувствительной точке, запустить пальцы в длинные темные волосы и без стеснения прижать его голову к пульсирующему острым желанием участку между своих ног, когда тщательное исследование привело его наконец туда. И не сдерживать стонов, откровенных и бесстыдных, рвущихся из горла в ответ на изучающие движения его губ и языка, неуверенные и несфокусированные поначалу, словно он понятия не имел, что делает... Хотя почему «словно»?.. До этого момента его вело какое-то странное любопытство, почти недоумение, почти озадаченность. Тесно переплетенное с желанием, но все же любопытство — будто он пытался понять, что именно попало ему в руки и как с этим обращаться. Да и Санса никак не могла представить его делающим что-то подобное с другой женщиной. То есть понятное дело, что женщины у него были, и наверняка немало, но она совершенно не способна была увидеть его покрывающим торопливыми, горячими и влажными поцелуями тело другой, пробующим на вкус, неуверенно и одновременно жадно. От одной только мысли внутри полыхнули жалящие искры обиды, гнева и бессильного протеста. Полыхнули — и угасли, смытые волнами чистейшего наслаждения, расходящимися по всему телу от той воистину волшебной точки, прячущейся между ее ног, о существовании которой Санса не так давно даже не подозревала. Уже рвущийся с ее губ жалобный всхлип исчез, так и не родившись, превратившись в низкий и протяжный тихий стон. Нет, это — только с ней. Только для нее. Он такой — только для нее. Даже без едва заметных подсказок в поведении — она бы знала. Чуяла. Подкожным звенящим ощущением единоличного обладания. Сандор сделал паузу, чуть крепче сжав ее рывком подавшиеся вверх бедра, затем уже целенаправленно прошелся языком по той самой точке. Захлебнувшись резким, рваным вдохом, Санса выгнулась еще сильнее, чувствуя, как скручивается внутри тугой спиралью жгучее желание. Она открыла рот, даже не зная, что именно хочет сказать. Еще? Ближе? Просто позвать по имени, давая понять, что она с ним сейчас, целиком и полностью, именно с ним? Но звуки смешались, спаялись где-то в горле, и с губ сорвался лишь очередной задыхающийся стон. — Пой, Пташка, — низкий, на пределе слышимости, хриплый шепот послал по венам жидкий огонь, а горячее дыхание опалило внутреннюю сторону бедра, породив два абсолютно противоречивых импульса: раздвинуть ноги еще шире, раскрыть и отдать себя без остатка — и сжать их, замыкая в ловушке — его и этот момент, эту ночь, только и единственно для себя. — Пой для меня. И она пела. О, как она пела. Судорожно хватая ртом раскаленный воздух, прерывисто выдыхала слова и обрывки фраз, не вполне сознавая смысл, лишь потребность их сказать. Всхлипывая, умоляла не прекращать, продолжать, не останавливаться... еще, да, пожалуйста, вот так, да!.. Шептала его имя, сглатывая, вперемешку с болью от первого настоящего соития, сдавливающие горло чувства и ни на миг не отводя глаз от его — штормовых и удивительно выразительных сейчас, зеркалящих весь спектр эмоций, бурлящий внутри у нее. Их выражение было настолько знакомо, что Санса практически утратила понимание, где именно находится: в реальности или во «сне». Или в реальном — и совершенно обычном — сновидении. Это могло бы испугать — если бы оформилось в полноценную мысль. Но Сандор двигался в уверенном, неуклонно ускоряющемся темпе, обжигая ее шею и лицо беспорядочными, лихорадочными поцелуями, широкая ладонь чуть царапала бедро грубой мозолистой кожей, то и дело сжимая слишком крепко и тут же сознательным усилием ослабляя хватку. Боль почти утихла, и вместо нее Санса ощущала знакомую ей, но чуждую пока ее телу наполненность. А еще нечто, что мелькало раньше лишь слабым призраком, манившим своей недостижимостью, — ошеломительное чувство совершенного единения, в котором слияние тел казалось скорее естественным следствием, чем единственной — да и какой-либо — причиной. И было ли происходящее видением, сном или просто фантазией — Санса собиралась сделать все возможное — вкупе с невозможным, если понадобится, — чтобы это стало реальностью. И ею и оставалось до последнего ее вздоха.