Глава 7. Эдриан
12 лет. Портленд
Людей собралось так много, что воздух на кладбище казался липким и спертым. Они пришли поглазеть на то, как я хороню свою жизнь. Все эти тени в черном подходят, трогают мои холодные пальцы, говорят слова соболезнования, которые звучат как белый шум. Я не слушаю их. Я смотрю на мир из глубокого, ледяного колодца, где единственный звук — это бешеное, испуганное биение моего собственного сердца.
Кто-то всхлипывает за спиной. Кто-то пытается поймать мой взгляд, ища в нем хоть каплю детской слабости, чтобы сочувственно покачать головой.
Но я пуст.
Та добрая, светлая часть моей души, которая умела смеяться и верить в чудо, захлебнулась собственной кровью в тот миг, когда я увидел маму на полу нашей гостиной. Она была похожа на сломанную фарфоровую куклу, которую забыли убрать после жестокой игры.
За эти дни я почти не произнес ни слова. Горло сковано спазмом, каждое слово кажется тяжелым камнем. Я просто киваю, имитируя жизнь. Пока мысли текут густым, темным ручьем, я замечаю вдалеке Лауру. Она стоит под раскидистым дубом, бледная, как призрак, и просто наблюдает. Она не подходит ближе. Она знает: её присутствие здесь — это яд. Я умом понимаю, что она не убивала, но её лицо — это живое напоминание о той ночи. Её близость сейчас как осколок стекла в открытой ране.
Отец превратился в тень самого себя. На людях он — каменное изваяние, но по ночам наш дом наполняется его тихим, захлебывающимся плачем. Он закрывается в кабинете, пьет виски и часами смотрит на фотографию мамы, словно верит, что если смотреть достаточно долго, она вернётся.
В этот момент гроб начинают опускать. Глухой звук удара первой горсти земли о дерево отдается у меня в самом позвоночнике. Теперь всё. Окончательно. Она больше не придет в мою комнату. Она не похвалит меня, не скажет, что гордится. Я больше никогда не увижу её живой улыбки. Внутри меня что-то трескается с оглушительным звоном. Душа разлетается на миллиард острых осколков, и каждый из них режет меня изнутри.
Мы вернулись домой, когда кладбище уже погрузилось во тьму. Зайдя внутрь, я содрогнулся. Горничные уже всё убрали, стерли следы того ужаса, но я всё равно видел это. Картинка въелась в сетчатку. Я до сих пор чувствовал тонкий шлейф её духов — цветочных, легких, будто стоишь в весеннем саду. Теперь этот запах душил меня.