Пролог: Обвинение!

«Они хотели увидеть мои слёзы. Но из этой боли, я выковала себе корону!» Malika_Demiral.

***Хюррем.

Мои пальцы движутся сами по себе, безвольные, как марионетки. Они касаются холодного шёлка кафтана — того самого, что был на мне в ночь, когда Сулейман в первые назвал меня «Хюррем», своей «Смеющейся». Сейчас смех застрял в горле сухим, колючим комком. Я аккуратно складываю ткань. Раз. Два. Укладываю в дорожный сундук. Движения отточенные, механические. Если я перестану двигаться, если позволю себе остановиться хоть на миг, я разлечусь на тысячи осколков, и никто уже не сможет собрать меня.

Этот сундук — мой гроб.

Я укладываю в него свою прошлую жизнь. Вот жемчужное ожерелье, которое он надел на мою шею после рождения нашего Мехмеда. Жемчужины холодные, мёртвые. Они больше не хранят тепла его пальцев. Вот флакон из-под мускусного масла, его любимого аромата. Я подношу его к лицу, вдыхаю… и ничего. Только запах пыли и пустоты. Запах предательства.

Всё в этих покоях кричит о нём, о нас.

Воздух пропитан его дыханием, подушки хранят отпечаток его головы, свет от свечей, кажется, до сих пор помнит тени, что мы отбрасывали на стены в часы нашей любви.

Как я могу всё это упаковать? Как можно сложить в сундук душу?

Но самая страшная боль — не в этих вещах. Она не в стенах, которые стали мне тюрьмой. Она в его глазах.

Я прокручиваю в голове ту сцену снова и снова, как безумная.

Я стою перед ним, моё сердце нараспашку, моя невиновность — как знамя.

Я смотрю в его глаза, в эти два тёмных омута, в которых я тонула и воскресала сотни раз, и ищу его. Моего Сулеймана. Падишаха моего сердца. А нахожу лишь Султана Сулейман Хана, грозного правителя, холодного судью. Он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь меня, словно я была лишь стеклом, за которым стояла его мать с ядовитой ложью на устах.

— Сулейман… — шепчу я в пустоту, и моё собственное имя на его устах кажется мне теперь чужим. Он мне не поверил. Человек, который читал мои мысли по биению пульса на запястье. Человек, которому я отдала всё — тело, душу, волю, родину — просто отвернулся. Он взвесил на весах правосудия мою любовь и их клевету, и моя любовь оказалась легче пыли.

Эта мысль — раскалённый гвоздь, вбитый прямо в сердце. Не обвинение Валиде, не злорадство врагов, не ссылка в Старый Дворец… а его молчаливое согласие с их приговором. Вот что убивает меня. Он позволил им сделать это. Он, мой защитник, мой мир, мой бог на земле, сам отдал меня на растерзание волкам. Разве яд в щербете Айше может сравниться с тем ядом, что он влил мне в душу одним своим взглядом?

Я подхожу к колыбели. К пустой колыбели.

И здесь… здесь заканчиваются слова. Здесь начинается ад.

Я опускаюсь на колени. Провожу рукой по резному дереву. Здесь ещё остался его запах. Сладкий, молочный, запах самой жизни. Запах моего сына. Моего маленького льва. Моего Мехмеда. Я закрываю глаза и вижу его личико, его крошечные пальчики, сжимающие мой мизинец. Я слышу его сонное дыхание. Я чувствую фантомную тяжесть его тельца у меня на груди.

Мои руки пусты. Моя грудь, полная молока для него, горит огнём. Моё тело, созданное, чтобы носить и кормить его, кричит от этой пустоты. Они не просто забрали моего ребёнка. Они вырвали моё сердце из груди и унесли его, оставив на его месте дымящуюся, кровоточащую рану.

Я — Александра. Девушка, у которой отняли семью, дом, имя. Я пережила это. Я думала, что это была самая страшная боль. Какая же я была глупая… Та боль была лишь царапиной. Вот она, настоящая агония. Когда у тебя отнимают не прошлое, а будущее. Когда отрывают от тебя твою плоть и кровь.

Я утыкаюсь лицом в шёлковое одеяльце, оставшееся в колыбели, и в первые за эти часы позволяю себе закричать. Это не крик женщины, это вой раненой волчицы. Дикий, животный, разрывающий тишину и мои собственные лёгкие. Я кричу от бессилия, от ярости, от немыслимой, вселенской несправедливости.

Они думают, что победили. Валиде, Махидевран, Ибрагим… все они празднуют. Они изгнали русскую ведьму, отняли у неё её силу — любовь Султана и его сына. Они думают, что я сломлена. Что я сгину в Старом Дворце, во дворце слёз, как и сотни других до меня.

Пусть думают.

Я поднимаю голову. Слёзы высохли на моём лице, оставив солёные дорожки. Боль никуда не делась. Она просто изменила свою форму. Она перестала быть водой, что топит, и стала льдом, что режет. Она стала сталью в моём позвоночнике.

Я не Александра. Александра умерла на корабле работорговцев. Я — Хюррем. И я не плачу. Я запоминаю.

Я запомню холод в глазах моего Повелителя. Я запомню пустоту в колыбели моего сына. Я запомню торжество на лицах моих врагов.

Я встаю. Мои колени дрожат, но я стою прямо. Я закрываю крышку сундука. Глухой стук разносится по опустевшим покоям, как удар молотка судьи. Это конец. Конец одной жизни и начало другой.

Они забрали у меня всё, что я любила. Они оставили мне только ненависть. Что ж. Я научусь любить и её. Она согреет меня в холодных стенах Старого Дворца. Она станет моей силой.

Я превращу свои слёзы в яд, свою тоску — в острый клинок, а свою боль — в несокрушимую броню.

Я вернусь. Клянусь этим небом, клянусь землёй, клянусь именем моего отнятого сына, я вернусь. И когда я вернусь, этот дворец содрогнётся.

Они хотели увидеть мои слёзы?

Они увидят пламя.

Пламя, в котором сгорят все, кто посмел встать на моём пути.

Продолжение следует.