1 возвращение в жизнь

«Ik stuur je wel een ansichtkaart
Zolang je die maar wel bewaart»

«Я пришлю тебе открытку
Главное, чтобы ты её сохранила»

Бесконечные белые стены, которыми я мерила свою жизнь последние семь месяцев, наконец-то начали отступать. Парадоксально, но я ощущала странную, почти болезненную привязанность к этому месту, которое вопреки своей воле привыкла называть домом. Я понимала: уход —к лучшему, хотя в глубине души никогда не желала себе подобной участи.

Улыбаясь на прощание терапевтам, я видела в их глазах удовлетворение: моя маска была безупречна. В этих стенах я постигла великую мудрость выживания: дай людям ту версию правды, которая им удобна, и они оставят тебя в покое.

Жизнь обрела пугающую легкость, стоило мне принять эту истину. Раньше я отчаянно пыталась обнажить свои настоящие чувства, но искренность лишь заводила в тупик. Когда же я начала подыгрывать их ожиданиям, всё чудесным образом наладилось. Возможно, дело в том, что я осознала: из этого лабиринта не выйти без четкого сценария. Я притворялась до тех пор, пока грань между маской и реальностью не стерлась, и тогда я просто сделала то, что должна была.

Спустя долгие месяцы я наконец сделала свой первый шаг на волю. Это звучит так, будто я покинула камеру, и, признаться, ощущения были именно такими. Я была заперта в тесном пространстве собственных чувств, задыхаясь в ожидании вердикта врача: достаточно ли я «здорова», чтобы меня выпустили? За мной следили круглосуточно, словно за неблагонадежным преступником, лишь бы я не совершила какую-нибудь «глупость».

Для них это было безумием, для меня же —безупречной стратегией. Обмануть систему, искусно избавляясь от всего съеденного сразу после того, как они с удовлетворением отмечали пустую тарелку... Очевидно, у нас были слишком разные взгляды на то, что считать разумным.

Ощущать себя почти двадцатипятилетней девушкой
, не способной самостоятельно решить, когда ей пора поесть -это настоящая катастрофа. Мой распорядок дня превратился в унизительный режим дома престарелых, где каждый твой шаг регламентирован чужой волей.

Но в итоге я своего добилась. Я достигла нужных им показателей веса, научилась дежурно улыбаться за обеденным столом, подавляя рвотные позывы и пряча свои темные мысли в самый дальний ящик сознания. Я стала «своей» для персонала, их образцовым триумфом. По документам я официально победила анорексию. По крайней мере, на этот раунд.

Я жадно всматривалась в пространство парковки перед больницей, выискивая глазами того, кто когда-то вынес мне этот приговор. Я бы никогда не переступила этот порог добровольно, не стала бы молить незнакомцев о помощи с каждым съеденным куском. Но после бесконечных уговоров и ледяных угроз увольнением я сдалась. В моей системе координат потеря работы была равносильна потере смысла жизни.

Я не могла даже вообразить себя вне дела. Семь месяцев фактического простоя стали для меня главной пыткой — именно страх окончательно выпасть из обоймы заставил меня взять волю в кулак и вырваться на свободу. Но правда в том, что я ни на секунду не переставала работать; мой мозг просто не знает иного режима.

Если я не могла в полную силу исполнять обязанности менеджера, я до изнеможения занималась побочными проектами. В моем ДНК просто не заложено умение сдаваться или замирать: мне жизненно необходимо чувствовать свою продуктивность, созидать, быть в движении. Это неукротимое рвение я унаследовала от родителей — генетический код, который не позволила сломать даже больничным стенам.

Когда-то мой отец был совсем другим, но переезд в Роттердам после финансового кризиса и потери работы в Лиссе превратил его осторожность в манию. Он был одержим страхом снова оказаться неспособным прокормить семью, хотя на деле его счета всегда были полны. Стивен всегда был трудоголиком, но с моим появлением он сосредоточил всё свое влияние на мне и на бизнесе матери — ведь её карьера модели оборвалась сразу после беременности.

Моя мать, Шанна, была иконой подиума с юных лет, пока в двадцать не родила меня. Мое рождение беспощадно разрушило её идеальное тело, навсегда закрыв ей путь в модельный бизнес. Не желая признавать поражение, она основала собственное агентство, став серым кардиналом голландской моды. Она десятилетиями доминировала в этой индустрии, и именно её железная воля стала тем топливом, на котором работала и я.

Меня с детства учили, что успех требует тотальной самоотдачи, поэтому я просто не умела жить иначе, чем не на сто, а на сто двадцать процентов. Я выкладывалась до изнеможения, когда получала степень в музыкальном бизнесе. Я работала на пределе возможностей, став менеджером Ski Aggu. И я была пугающе фанатична, когда дело дошло до голода: я изнуряла себя до прозрачности лишь для того, чтобы стать достаточно тонкой и хрупкой, чтобы наконец заслужить хотя бы тень материнского одобрения.

Впрочем, эта последняя жертва была совершенно бессмысленной: я давно осознала, что её одобрение — это горизонт, который отодвигается тем дальше, чем быстрее я к нему бегу. Мои отношения с матерью напоминали запутанный клубок из недосказанности и холодного безразличия. Я съехала от неё много лет назад, но её голос продолжал звучать в моей голове, становясь саундтреком к моей повседневности.

Я не могла сказать, что ненавижу её. В своей странной, искаженной манере она желала мне только лучшего. В мире Шанны внешность была единственной валютой, имевшей значение. Она была убеждена: лишний вес лишает тебя права на уважение. Для неё полнота была маркером низкого социального статуса, признаком человека, который не может позволить себе ни личного тренера, ни органических продуктов. Но я открыла для себя иную истину: худоба — это самое дешевое удовольствие в мире. Она не стоит почти ничего, если в твоем распоряжении есть вода из-под крана и изредка — фрукты.

Наконец я встретилась взглядом с тем, кто привез меня сюда семь месяцев назад. Он стоял там с этой своей привычной дерзкой улыбкой, не снимая нелепых лыжных очков. В обычной жизни он часто оставлял их в футляре, но здесь, среди людей, ему было комфортнее сохранять образ. Аггу широко раскинул руки, готовясь заключить меня в объятия, но я лишь равнодушно прошла мимо, направляясь прямиком к его машине. Он приехал за мной на ярко-красной «Феррари», словно ему жизненно необходимо было еще больше внимания, чем он и так получал. Всё это время врачи строго запрещали мне любые контакты, связанные с работой и миром Аггу. Они считали, что возвращение в эту безумную главу моей жизни станет фатальным отвлекающим фактором, пока я не освою главный навык — искусство питаться правильно. И вот, спустя долгую разлуку, я видела его снова.

Это было запредельно глупо: врачи вычеркнули Аггу из моей жизни, решив, что он — лишь часть деструктивной рабочей среды. Они забыли, что он был моим лучшим другом, и попытка изолировать меня от него не принесла ничего, кроме глухого раздражения. Впрочем, я быстро усвоила: если я хочу когда-нибудь выйти на волю, мне придется научиться молчать и со всем соглашаться.

— А где же мои объятия? — он обратился ко мне с той нарочитой интонацией подростка, который из кожи вон лезет, чтобы произвести впечатление на девчонку.

— Боже, как я тебя ненавижу, — я картинно закатила глаза, чувствуя, как на лице против воли расцветает слабая, почти призрачная улыбка.

— Неужели я вижу на твоем лице тень улыбки? — поддразнил он, запрыгивая в салон.

Я уже сидела на пассажирском сиденье, подчеркнуто глядя в боковое стекло и ожидая, когда он наконец заведет мотор. Его рука мягко коснулась моего подбородка, заставляя меня обернуться. Аггу сиял, явно наслаждаясь моментом и выжидая моей реакции.

— Я скучал по тебе, — произнес он, и в его голосе промелькнула непривычная серьезность.

— Полагаю, я тоже скучала, если это означает, что я возвращаюсь к делам, — я посмотрела на него с плохо скрываемой надеждой.

— Скажи мне, что скучала по-настоящему, и тогда работа снова твоя, — ухмыльнулся он.

— Я скучала, — я изобразила максимально искреннюю улыбку. В глубине души это было правдой, но какой смысл в дружбе, если ты не пытаешься заставить другого человека тебя ненавидеть?

— Так-то лучше, — он притянул меня к себе, заключая в объятия.

Я никогда не была фанаткой телесного контакта, и он прекрасно знал: пока я трезва, ему светит лишь формальное, мимолетное объятие. В состоянии опьянения я переставала отвечать за свои действия — в моей логике то, чего я не помнила на утро, просто никогда не происходило.

— Ты выглядишь чудесно, Ри. Намного здоровее и счастливее.

Это должен был быть комплимент, и мой разум это понимал. Но для человека, только что покинувшего стены клиники для анорексиков, фраза «ты выглядишь здоровой» звучит как самый изощренный приговор. Это было последнее, что я хотела услышать в день своей свободы.

— Ну, я точно выгляжу лучше тебя, потому что ты превратился в какое-то ходячее недоразумение. Что это за ядовитый блонд? — я поспешно перевела огонь на него, лишь бы закрыть тему моей внешности. Когда я видела его в последний раз, он был смуглым брюнетом, а теперь передо мной сидел типичный немецкий парень с обесцвеченными волосами.

— Тебе не нравится? А вот Йосту очень даже зашло, — нахально бросил он.

— Йост? Что за дурацкое имя, — я не удержалась и закатила глаза. Каким родителям придет в голову добровольно назвать ребенка Йостом?

Это имя преследовало меня в Нидерландах, где я выросла, и я искренне не понимала, с какой стати Аггу вдруг начал возиться с голландцем. Я всегда считала себя единственным «голландским исключением» в его окружении.

— О да, он обожает запускать в них руки и рассыпаться в комплиментах, — продолжал Аггу, явно наслаждаясь моей реакцией.

— Прости, у тебя что, появился парень, пока я была в больнице? — я спросила это в шутку, но чем дольше он развивал тему, тем меньше мне хотелось смеяться.

— Ну... — он как-то неопределенно передернул плечами, и я тут же развернулась к нему всем телом.

— Что?! — почти выкрикнула я.

— Ну нет... не совсем. Но тебе обязательно нужно с ним познакомиться. Вы бы спелись: у вас обоих этот врожденный инстинкт к маркетингу. Мы плотно общались последние месяцы, и я в полном восторге. Он чертовски забавный, — объяснил Аггу.

— О... ну, разумеется, я с радостью познакомлюсь. Новые связи мне не помешают. Я слишком долго была вне игры, и мне нужно что-то, что поможет быстро вернуться в строй.

— Воу, воу, полегче. Может, начнем с чего-то менее масштабного? У меня всё под контролем, мы будем возвращать тебя к делам постепенно, шаг за шагом, — он ободряюще положил руку мне на плечо, но я резким движением сбросила её.

— Аггу, я в порядке. Меня выписали именно потому, что я здорова и способна позаботиться о себе, как любой нормальный человек. Я могу работать в полную силу, и мне не нужны «детские шаги». В той больнице я сделала достаточно первых шагов, теперь мне нужно бежать.

— Я в этом не уверен. Год обещает быть безумным. Тебе стоит входить в курс дела постепенно, чтобы не перегореть. Сосредоточься пока на себе, — сказал он, сворачивая к своему дому.

Я редко бывала в своей берлинской квартире и порой сама не понимала, зачем до сих пор её снимаю. Там я проводила лишь те бессонные ночи, когда Аггу буквально выставлял меня за дверь. Он твердил, что мне нужно учиться одиночеству, но на следующий же день я неизменно возвращалась, и он встречал меня с распростертыми объятиями. У меня даже была своя комната в его квартире, потому что фактически я жила там. А если меня не было у Аггу, значит, я либо работала в кофейне, либо пропадала в студии, либо летела куда-то за новыми знакомствами.

— Избавь меня от этой жалости. Какие планы на год? — отрезала я.

— Мы с Нилли и Даунером работали над новым материалом для альбома, релиз в конце года. Но до этого я хочу проехаться с туром, презентовать свежие треки и выпустить несколько синглов.

— Значит, мне нужно организовать коллаборации для фитов и распланировать тур по Германии? И это, по-твоему, «слишком много работы» для той, кто только что вышла из клиники? Организовать тур по Германии — это же элементарно, — усмехнулась я.

Для меня это было проще простого, почти детская забава. Если он всерьез считал это вызовом, значит, он совсем меня не знал.

— Ну... это будет нечто большее, чем просто тур по Германии, — он замялся, словно подбирая слова.

— Что ты хочешь этим сказать? Пока меня не было, ты успел стать звездой мирового масштаба? Мы что, летим покорять Америку? — я попыталась отшутиться.

Аггу обладал феноменальным талантом и заслуживал куда большего признания, чем он имел в пределах одной страны. Но его верность немецкому языку всегда казалась непреодолимой преградой на пути к международной славе. Он был слишком горд своим происхождением и никогда бы не опустился до того, чтобы сменить язык рэпа ради одобрения американизированной толпы. Его позиция была твердой: если людям действительно нравится музыка, они придут к нему сами и оценят красоту немецкого слога.

— Я планирую совместный тур с другим артистом. Он сделал сэмпл на «Friesenjung» Отто Ваалкеса, и как только я это услышал, я понял: я обязан быть на этом треке. Мы возились с песней несколько месяцев, начали дразнить аудиторию отрывками в ТикТоке, и она... она просто взорвала всё. Понимаешь, Элли, это нечто большее, чем «Party Sahne». Это будет тотальное безумие, — говорил он, и его лицо озаряла самая широкая и искренняя улыбка из всех, что я видела. Он выглядел по-настоящему счастливым, посвящая меня в детали.

— Ты шутишь? Это звучит потрясающе, — я не смогла сдержать улыбки, заразившись его азартом. Он наконец-то заслужил это признание. И я знала: это было лишь многообещающее начало его грандиозного пути.