Первый..

Мы сидели на качелях и смотрели на закат. Внизу, далеко-далеко, виднелись маленькие дома, похожие на игрушечные, и тонкая нитка реки, которая светилась в лучах уходящего солнца. Ветер стих, и стало тихо. Так тихо, что я слышала своё дыхание.

И его дыхание тоже.

Барсов молчал. Я молчала. Но это было странное молчание — не враждебное, как в школе, а какое-то... другое. Будто мы оба боялись нарушить эту хрупкую тишину.

Я украдкой посмотрела на него. Он сидел рядом, откинувшись на цепях качелей, и смотрел куда-то вдаль. В профиль он был ещё красивее. Резкая линия челюсти, тёмные волнистые волосы, которые ветер чуть шевелил, и эта его вечная лёгкая усмешка, которая сейчас почти исчезла.

— Нравится смотреть? — спросил он, усмехнувшись, не поворачивая головы.

Я вздрогнула и быстро отвернулась.

— Даже не думала, — слегка покраснев, ответила я.

— Врёшь, — с улыбкой сказал он.

Он повернулся ко мне, и я снова увидела его глаза. Тёмные, бездонные, с этими искрами, которые сводили с ума всех девчонок в школе. И меня, кажется, тоже начинали сводить, что было очень и очень плохо.

— Зачем ты меня сюда привёз? — спросила я, чтобы нарушить тишину. — Серьёзно. Только не говори, что из-за компота.

Барсов усмехнулся, но как-то грустно, что ли.

— А если скажу, что просто захотел?

— Не поверю.

— Правильно, — он замолчал на секунду. — Не поверишь.

Он провёл рукой по волосам и посмотрел на небо, где уже загоралась первая звезда.

— Ты знаешь, что такое одиночество, Полина? — спросил он тихо. Я даже удивилась — он впервые назвал меня по имени. Не «синеглазка», не «идиотка», а по имени.

— Знаю, — ответила я честно. — Каждый день.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа.

— Я тоже. С пяти лет. — Его голос стал почти безразличным, но я чувствовала, что это напускное. — Мать умерла. Отец... ему плевать. Живёт своей жизнью, про меня забыл. Я сам по себе. Всегда.

Моё сердце сжалось. Я не знала, что сказать. Как утешить человека, который никогда не просил утешения?

— А гонки? — спросила я осторожно. — Это тоже из-за одиночества?

— Гонки — это единственное место, где я чувствую себя живым, — сказал он, не глядя на меня. — Когда ревёт мотор и ветер бьёт в лицо, я перестаю думать. Обо всём. О доме. О прошлом. О том, что меня никто не ждёт.

Он замолчал. Я молчала.

А потом он посмотрел на меня. Прямо. В глаза. И сказал то, от чего у меня перехватило дыхание:

— А сегодня я впервые не захотел гонять. Я захотел... просто сидеть здесь. С тобой.