Глава 7: Театр абсурда

Зал судебных заседаний Ленинского районного суда города Томска напоминал аквариум, из которого откачали воздух. Здесь было душно не от температуры, а от плотности абсурда, скопившегося в замкнутом пространстве.

Дмитрий сидел на жесткой деревянной скамье, чувствуя, как немеют ноги. Рядом с ним, с прямой спиной и напряженным лицом, расположился адвокат. Напротив — прокурор, женщина с усталым взглядом, которая перебирала бумаги. Но главным объектом внимания были не они.

В центре зала, за небольшой трибуной, стоял человек. Это был эксперт. Тот самый специалист, чья подпись под документом превратила древний текст в «экстремистский материал».

Судья, женщина средних лет, чье лицо выражало смесь скуки и скрытого раздражения, постучала ручкой по столу.

— Представьтесь суду. Назовите ваше образование и место работы.

Мужчина за трибуной поправил галстук. Он выглядел уверенно, даже слегка надменно. Это была уверенность человека, который знает: за его спиной стоит структура, и эта структура не дает сбоев.

— Дранишников Сергей, психолог. Преподаватель Кемеровского государственного университета.

Раджив, сидевший в заднем ряду, включил диктофон. Он ловил каждое слово, каждое движение. Для него, человека, выросшего в культуре, где диспуты о священных текстах велись мудрецами на протяжении тысячелетий, происходящее казалось дурным сном. Он ожидал увидеть научную дискуссию. Он ожидал услышать аргументы. Вместо этого он увидел бюрократический фарс.

Адвокат защиты поднялся. Его движения были плавными, но в глазах горел холодный огонь охотника, загнавшего дичь, но еще не знающего, насколько опасен зверь.

— Скажите, уважаемый эксперт, — начал он вкрадчиво. — Какова ваша специализация? Вы имеете ученую степень в области религиоведения?

— Нет, — коротко ответил эксперт. — Я психолог.

— А в области лингвистики? Филологии? Востоковедения?

— Нет. Я же сказал, я психолог.

— Хорошо. Владеете ли вы санскритом? Хинди? Бенгали? Любым языком, на котором написаны оригинальные тексты исследуемой традиции?

— Нет, не владею. И не считаю это необходимым. Мы исследовали русский текст.

В зале прошелестел шепот. Дмитрий сжал кулаки так, что побелели костяшки. Человек, который не мог прочитать ни слова в оригинале, который не отличал Веды от Упанишад, сейчас решал судьбу его веры.

— Позвольте уточнить, — продолжил адвокат, и его голос стал жестче. — Вы проводили комплексную экспертизу священного текста индуизма, не имея профильного религиоведческого образования и не зная языка оригинала. На каком основании вы делали выводы о смысловом содержании религиозных терминов?

Эксперт усмехнулся.

— Мы оценивали не религию. Мы оценивали психологическое воздействие текста на читателя. В тексте содержатся индукторы, способные изменить сознание.

«Изменить сознание». Эта фраза прозвучала как обвинение в колдовстве. Раджив быстро записал в блокнот: «Они судят книгу за то, что она заставляет думать иначе».

Дальше началось то, что можно было назвать театром кривых зеркал. Прокурор попросила эксперта привести примеры «экстремистских высказываний». Эксперт открыл папку и начал читать.

— Вот, страница такая-то. Цитата: «Тот, кто не следует предписаниям священных писаний, называется демоном». Конец цитаты. Он поднял глаза на судью. — Здесь мы видим явное унижение достоинства группы лиц по признаку отношения к религии. Автор называет людей, не разделяющих его взгляды, «демонами». Это формирует негативный образ, расчеловечивает оппонентов и может служить призывом к насилию против них.

Дмитрий едва не вскочил с места.

— Это же метафора! — вырвалось у него шепотом. — Демоническая натура — это алчность, гнев, невежество! Это не призыв убивать соседей!

Судья строго посмотрела на Дмитрия.

— Подсудимый, соблюдайте тишину. У вас будет слово.

Адвокат защиты, не теряя самообладания, парировал:

— Скажите, эксперт, вам знакомо понятие религиозной метафоры? В христианстве грешников называют «рабами греха», в исламе есть понятие «неверный». Следуя вашей логике, Библия и Коран тоже являются экстремистской литературой?

Эксперт замялся лишь на секунду.

— Мы не обсуждаем другие книги. Мы обсуждаем эту. В данном контексте слово «демон» воспринимается современным читателем как указание на врага, подлежащего уничтожению.

Это была удивительная, извращенная логика. Эксперт брал древний философский термин, вырывал его из контекста пятитысячелетней истории и помещал в контекст криминальной хроники XXI века. Для него «борьба с иллюзией» превращалась в уличную драку, а «убийство невежества» — в статью 105 УК РФ.

Раджив слушал и понимал: перед ним не наука. Перед ним — отработка заказа. Эксперт говорил штампами. Его речь изобиловала специфическими терминами: «контроль сознания», «деструктивное влияние», «групповая зависимость». Эти слова не были из академической психологии.

— Скажите, — снова вступил адвокат. — Вы использовали какую-то утвержденную методику для анализа?

— Да, конечно. Методику контент-анализа.

— Можете назвать авторов методики? Научную школу?

Эксперт назвал несколько фамилий. Адвокат кивнул своему помощнику, и тот быстро начал что-то искать в планшете. Через минуту на стол адвоката лег листок.

— Ваша честь, — громко произнес защитник. — Те методики, на которые ссылается эксперт, не предназначены для судебной экспертизы религиозных текстов. Более того, в научном сообществе они считаются спорными.

Эксперт пожал плечами.

— Это мое профессиональное мнение. Я так вижу.

Вот оно. Волшебная фраза: «Я так вижу». В этот момент в зале суда незримо присутствовала статья 307 Уголовного кодекса РФ — «Заведомо ложное заключение эксперта». Казалось бы, она должна висеть дамокловым мечом над головой человека за трибуной. Но адвокат знал горькую правду, о которой шептались в кулуарах юридических конференций.

Статья 307 была бумажным тигром. Она рычала, но не кусала.

Чтобы привлечь эксперта к ответственности, нужно было доказать прямой умысел. Нужно было доказать, что он знал правду, но специально солгал. А в гуманитарных науках — в психологии, лингвистике — грань между ложью и «добросовестным заблуждением» была тоньше папиросной бумаги.

Эксперт мог написать любую чушь, назвать белое черным, а любовь — ненавистью. И если его прижимали к стене фактами, он всегда мог сказать: «Это моя научная позиция. Я принадлежу к особой школе. Я так интерпретирую». И закон отступал. «Серые зоны» законодательства превращали судебный процесс в минное поле, где у обвинения была карта, а у защиты — только завязанные глаза.

— Вы утверждаете, — продолжал допрос адвокат, — что текст пропаганды исключительности собственной веры. Но разве не любая религия утверждает, что ее путь — истинный?

— Здесь это делается в агрессивной форме, — отрезал эксперт. — Утверждается, что Кришна — Верховная Личность Бога. Это автоматически принижает другие религии и атеистов. Это создает социальную напряженность.

— То есть, — уточнил адвокат, — фраза «Бог один» является экстремистской, потому что она оскорбляет тех, кто верит во многих богов или не верит вовсе?

Эксперт начал раздражаться.

— Не передергивайте. Мы говорим о конкретной книге. В ней создается образ врага. Враг — это материалист. Книга призывает отказаться от материальных привязанностей. Это разрушает социальные связи, семью, государство.

Дмитрий смотрел на эксперта и видел перед собой не ученого, а робота. Человека-функцию. Он говорил заученными фразами, словно читал невидимый телесуфлер. Было очевидно, что он не читал «Бхагавад-гиту» как книгу. Он сканировал ее на наличие триггеров.

«Семья, государство». Вот на какие кнопки они давили. Они пытались представить монахов и верующих мирян как угрозу устоям общества. Хотя именно эти люди были самыми законопослушными гражданами, платили налоги, не пили, не курили, воспитывали детей. Но факты реальной жизни не интересовали суд. Интересовала только виртуальная реальность, созданная в кабинетах кемеровских экспертов.

Следующим выступал лингвист. Молодой человек, явно нервничающий, но старающийся держать марку. Его показания были еще более абсурдными.

— Мы проанализировали семантическое поле текста, — вещал он, избегая смотреть в глаза адвокату. — И обнаружили частое использование императивов. «Сражайся», «убей», «победи».

— Но ведь речь идет о поле битвы Курукшетра! — не выдержал Раджив, забыв, что он не имеет права голоса. — Это эпос! Там идет война! Как можно описывать войну без слов «сражайся»?

Пристав сделал шаг в сторону журналиста. Раджив поднял руки в извиняющемся жесте, но его реплика повисла в воздухе.

Адвокат подхватил эту мысль.

— Коллега прав. Текст описывает историческое событие — битву. Вы предлагаете запретить описание военных действий в литературе? «Войну и мир» Толстого тоже запретим? Там тоже убивают.

Лингвист покраснел.

— В «Войне и мире» это художественный вымысел. А здесь это подается как руководство к действию для современного человека. Комментатор пишет: «Нужно убить в себе демона сомнения». Слово «убить» имеет ярко выраженную негативную коннотацию.

— «Убить время», «убить скуку», — начал перечислять адвокат. — Это тоже призывы к насилию? Над временем и скукой?

В зале кто-то хихикнул. Даже у секретаря суда дрогнули уголки губ. Абсурдность обвинения становилась очевидной любому, кто владел русским языком на уровне средней школы. Эксперты путали прямое и переносное значение, игнорировали контекст, подменяли понятия.

Но судья не смеялась. Она смотрела на часы. Для нее это был затянувшийся рабочий день. Ей нужно было соблюсти процедуру. Выслушать стороны, подшить протокол. Живая логика разбивалась о гранитную стену формализма.

— У защиты есть еще вопросы к экспертам? — спросила она устало.

Адвокат посмотрел на своих подзащитных. Он видел их растерянность. Они пришли сюда за справедливостью, а попали на конвейер.

— Да, Ваша честь. Один вопрос. Скажите, эксперты, вы знакомы с трудами российских индологов? С переводами Смирнова, Семенцова? Сравнивали ли вы исследуемый текст с другими переводами?

Лингвист и психолог переглянулись.

— Нет, — ответил за двоих психолог. — Перед нами не стояла такая задача. Мы работали с предоставленным материалом.

— То есть вы вынесли суждение о книге, являющейся мировым культурным достоянием, в полном отрыве от культурного и научного контекста? — резюмировал адвокат.

— Мы ответили на вопросы следствия, — огрызнулся эксперт. — В рамках своей компетенции.

«В рамках компетенции». Эта фраза звучала как издевательство. Их компетенция заканчивалась там, где начиналась совесть.

Заседание подходило к концу. Судья объявила перерыв до следующей недели. Люди начали расходиться. Эксперты быстро, почти бегом, покинули зал, не желая встречаться взглядами с теми, кого они только что облили грязью с трибуны.

Дмитрий и Раджив вышли на крыльцо суда. Морозный воздух обжег легкие, но после духоты зала он казался спасением.

— Ты видел это? — спросил Раджив, закуривая сигарету. Руки у него дрожали. — Они же несут полную чушь. Они даже не стараются выглядеть убедительно.

— Им и не нужно, — ответил Дмитрий, глядя на серые облака.

— Ты слышал прокурора? Она ни разу не оторвала глаз от бумаги. Ей все равно, что мы говорим. У нее есть «заключение». Это индульгенция.

Адвокат подошел к ним, пряча документы в портфель.

— Плохо дело, — сказал он без обиняков. — Судья не хочет вникать. Она идет по пути наименьшего сопротивления. Есть бумага от «ученых» — значит, есть основание для решения.

— Но мы же разбили их аргументы! — воскликнул Раджив. — Любой нормальный человек видит, что это бред!

— Суд — это не место для нормальных людей, Раджив. Это место для процедур. А процедура соблюдена. Экспертиза есть? Есть. Предупреждены об ответственности по 307 статье? Предупреждены. А то, что они несут околесицу — это, как они выразились, их «научное мнение».

Дмитрий вспомнил лицо эксперта-психолога. В его глазах не было фанатизма. Там была пустота. Пустота исполнителя, который просто делает свою работу, не задумываясь о последствиях. Сегодня он признал экстремистской «Бхагавад-гиту». Завтра, если прикажут, он найдет призыв к свержению строя в сказке «Чиполлино».

Это была банальность зла в ее чистом, дистиллированном виде. Не было костров инквизиции, не было пыточных камер. Были только листы бумаги формата А4 и люди в серых костюмах, которые превратили ложь в профессию.

— Что будем делать? — спросил Дмитрий.

— Заказывать свои экспертизы, — ответил адвокат. — Привлекать Москву. Поднимать шум. В тишине они нас раздавят. Нам нужно, чтобы этот театр абсурда увидел кто-то еще, кроме нас.

Раджив выбросил окурок в урну.

— Я напишу, — твердо сказал он. — Я напишу так, что в Дели поперхнутся утренним чаем. Они думают, что это локальное дело в сибирской глуши. Они ошибаются.

Они стояли на ступенях суда — русский инженер, индийский журналист и адвокат. Три маленькие фигурки на фоне огромной государственной машины. Мимо проезжали машины, люди спешили домой. Город жил своей жизнью, не подозревая, что внутри этого серого здания только что была предпринята попытка отменить здравый смысл.

Дмитрий посмотрел на окна суда. Там, за стеклом, гас свет. Но тьма, сгустившаяся в зале заседаний, никуда не исчезла. Она просто затаилась до следующего раза.

Он понимал, что сегодня они проиграли битву. Эксперты ушли непобежденными, прикрывшись щитом «субъективного мнения» и дырявым законом. Но война только начиналась. И самое страшное было в том, что противник играл краплеными картами, а правила менялись прямо по ходу игры.

— Знаешь, что самое мерзкое? — тихо сказал адвокат, когда они шли к машине. — Они ведь даже не ненавидят вас. Им просто все равно. Вы для них — статистика. Палочка в отчете. Премия к кварталу.

Дмитрий промолчал. Ему вспомнилась фраза из писания: «Когда религия приходит в упадок, и воцаряется безбожие, Я нисхожу Сам». Сейчас, глядя на грязный снег Томска, он думал, что время упадка уже наступило. И оно выглядело не как хаос и разрушение, а как аккуратно подшитая папка с делом.

Но в этой папке лежала ложь. А ложь, какой бы официальной она ни была, имеет свойство гнить. Запах этого гниения уже начал просачиваться сквозь стены суда, и скоро его должен был почувствовать весь мир.

Дмитрий сел в машину. Впереди была долгая дорога домой и еще более долгая дорога к правде. Он не знал, хватит ли у них сил дойти до конца. Но он знал одно: отступать некуда.

А где-то в кабинете университета эксперт Дранишников уже, возможно, пил чай, довольный тем, как ловко он отбил атаки защиты, не сказав при этом ни слова правды. Он чувствовал себя победителем. Он не знал, что его имя скоро станет нарицательным, символом позора для всей российской науки. Но пока он спал спокойно, уверенный в своей безнаказанности, которую гарантировала ему та самая «серая зона» закона.