Глава 12: Корни ненависти

Ночь опустилась на Томск. В гостиничном номере Раджива, превратившемся за последние недели в архив человеческого безумия, горела только настольная лампа. Её желтый свет выхватывал из темноты лица трех мужчин, склонившихся над столом. Здесь не было места для юридических споров или процессуальных тонкостей. Сегодня они спустились туда, где под фундаментом «экспертных заключений» и прокурорских исков лежали настоящие корни происходящего.

Дмитрий держал в руках распечатку старой черно-белой фотографии. На ней был изображен строгий мужчина с холодным, оценивающим взглядом.

— Вальтер Кюннет, — прочитал он подпись. — Кто это?

Раджив, сидевший на полу в окружении стопок книг и документов, поднял голову. Его глаза лихорадочно блестели. Он нашел то, что искал — недостающее звено эволюции ненависти.

— Это духовный дедушка вашего Александра Дворкина, — тихо произнес журналист. — И, к сожалению, это не метафора. Это прямая линия преемственности.

Михаил, адвокат, привыкший оперировать статьями кодекса, нервно постукивал ручкой по столу. Ему было неуютно. То, что раскопал Раджив, выходило далеко за рамки юриспруденции. Это была история болезни целой цивилизации.

— Мы пытались понять, откуда взялась эта методика, — начал Раджив. — Почему эксперты используют именно эти слова: "секта", "зомбирование", "промывка мозгов", "биологическая угроза". Оказалось корни уходят в 1921 год. В Германию.

Раджив взял фотографию из рук Дмитрия. — Вальтер Кюннет. Протестантский теолог. Человек, который создал «Апологетический центр». Официально они занимались защитой веры. Реально — они составляли списки врагов Рейха.

Журналист открыл папку с переводами немецких архивов.

— Слушайте внимательно. Кюннет сотрудничал с гестапо. Он передавал им данные о «сектах». И знаете, кто был в его списках первыми? Не только евреи. Свидетели Иеговы. Оккультисты. Пацифисты. Все, кто мыслил иначе.

Дмитрий почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ты хочешь сказать, что Дворкин...

— Дворкин — ученик учеников Кюннета, — жестко перебил Раджив. — Линия передачи знаний не прерывалась. Кюннет передал эстафету Фридриху-Вильгельму Хааку. Хаак — Йоханнесу Огорду. А Огорд был учителем Дворкина. Это одна школа. Одна методология. И одна цель.

Раджив выложил на стол документ с заголовком «Сравнение риторики». Слева были цитаты из нацистских газет 1930-х годов. Справа — выдержки из статей Дворкина и материалов антикультовых сайтов.

— Смотрите, — палец Раджива скользил по строкам. — Нацисты называли евреев «крысами» и «паразитами». Дворкин называет верующих «раковой опухолью» и «плесенью». Смысл один: есть люди, а есть нелюди. Есть граждане, а есть биомасса, подлежащая зачистке.

Михаил снял очки и потер переносицу.

— Дегуманизация, — произнес он глухо. — Юридически это называется подготовкой к геноциду. Прежде чем убить человека, нужно доказать обществу, что это не человек. Что это, к примеру, таракан. Таракана убить не жалко. Таракана убить — это санитарная норма.

— Именно! — воскликнул Раджив. — В этом суть их «сектоведения». Это не наука о религиях. Это наука о расчеловечивании. Они берут группу людей — кришнаитов, пятидесятников, кого угодно — и начинают методично превращать их в монстров.

Он зачитал цитату из своего расследования:

«Среди разрушительных нацистских методов, которые длительное время использовала тоталитарная секта Дворкина, можно выделить следующие: Дегуманизация и демонизация. Использование стигматизирующей терминологии: Дворкин активно применяет такие термины, как «тоталитарные секты», «деструктивные культы», «психокульты», «опасные секты», создавая образ врага и способствуя дегуманизации представителей целевых групп. Эта риторика напоминает язык нацистов, изображавших евреев и цыган как «недочеловеков» и «угрозу обществу»».

Дмитрий вспомнил, как изменились лица его соседей. Как продавщица в магазине, которая знала его десять лет, вдруг начала смотреть на него с опаской, словно ожидая, что он сейчас достанет нож или начнет читать заклинания.

— Они сделали это со мной, — прошептал он. — Они превратили меня в «угрозу обществу» просто с помощью слов.

— Это технология, Дима, — кивнул Раджив. — Гитлер писал, что «широкие массы» легче становятся жертвой большой лжи, чем маленькой — потому что не верят в такую степень наглости. Антикультисты из РАЦИРС переняли этот принцип. Они бомбардируют сознание людей одними и теми же штампами. «Секта убивает», «Секта отбирает квартиры», «Секта — это агенты Запада». И люди начинают верить. Даже если фактов нет. Даже если «Бхагавад-гита» учит любви. Страх сильнее логики.

Раджив достал еще один документ.

Это была копия секретного циркуляра Рейнхарда Гейдриха — шефа полиции безопасности и СД.

— Посмотрите на это. Июнь 1941 года. «Акция против «тайных учений» и т. н. «тайных наук»» (кампания против оккультизма — того, что спецслужбы называли «враждебными государству сектами»). Он начал читать перевод: «Все организации, клубы, объединения, кружки и тому подобное, без исключения, будут ликвидированы; имеющиеся материалы, такие как списки адресов, файлы, переписка, оборудование... будут конфискованы... Лица, посвящённые в тайные учения... подлежат аресту".

Их также предписывали отправлять в концлагерь.

Разве не подобное происходило сейчас в Томске? Обыски. Изъятие литературы. Списки членов общины, которые требовала прокуратура. Угрозы закрытия организации.

— История повторяется, — сказал Михаил. — Только вместо гестапо у нас Центр «Э», а вместо концлагерей пока только суды. Но вектор тот же.

— И оправдание то же, — добавил Раджив. — Гитлер оправдывал репрессии защитой немецкого народа. Дворкин оправдывает их защитой «традиционных ценностей». Но методы... Методы идентичны.

Нацистский режим (Германия, её союзники и коллаборационисты) убил около шести миллионов евреев. Десятки тысяч политических противников и инакомыслящих были убиты; некоторые религиозные меньшинства, которых режим клеймил «сектами», тоже подверглись репрессиям. Язык «борьбы с сектами» удобен: он быстро превращает людей в «угрозу», а насилие — в «санитарную меру»

— Они всегда в тени, — задумчиво произнес Дмитрий. — Дворкин не носит форму. Он носит пиджак профессора. Он не отдает приказы расстреливать. Он просто пишет «экспертные заключения». Но эти заключения убивают.

Раджив кивнул.

— Это называется «убийство чужими руками». Они создают атмосферу ненависти, а грязную работу делают другие. Полицейские, судьи, а иногда и просто одурманенные пропагандой граждане. Помните случай, когда фанатик напал на храм? Он кричал те же слова, что говорили антикультисты.

Журналист перешел к следующей части своего расследования. Он назвал её «Римская формула». Разделяй и властвуй.

— Зачем им это нужно? — спросил он сам себя. — Зачем тратить столько сил на борьбу с мирными йогами или читателями Вед?

— Им нужна монополия, — понял Дмитрий. — Монополия на мысль. Если ты можешь заставить людей ненавидеть соседа за то, что он молится иначе, ты можешь заставить их делать что угодно.

— Да, — подтвердил Раджив. — Это тренировка. Отработка механизма подчинения. Сегодня они тренируются на вас. Завтра они применят эти методы ко всему обществу.

Раджив показал фотографию, сделанную на одной из конференций РАЦИРС. На ней священники и «сектоведы» сидели рядом с людьми в погонах.

В Германии Апологетический центр тесно сотрудничал с гестапо. В России лидеры антикультового движения аналогичным образом сотрудничают с Министерством внутренних дел и спецслужбами, читают лекции военным, снабжают их материалами и списками «нежелательных» лиц.

— Они проникли в государство, — констатировал Михаил. — Они читают лекции в академиях МВД. Они учат будущих офицеров, что любой инакомыслящий — это враг. Они инфицируют государство вирусом нацизма изнутри.

Дмитрий смотрел на схему. РАЦИРС — Минюст — МВД — ФСБ. Паутина, опутавшая страну. И в центре этой паутины сидел человек, который, по сути, создал собственную секту. Секту борцов с сектами.

— Послушайте, что пишут эксперты, — Раджив зачитал анализ книги Дворкина «Сектоведение». — «Коммуникативная цель книги — убедить читателя в абсолютной опасности и порочности описываемых религий... сформировать к ним и их последователям стойкое чувство ненависти, страха и презрения... Подобная риторика воспроизводит элементы дискриминационной идеологии и по своей сути корреспондирует с признаками нацистской пропаганды».

— И эту книгу, «Сектоведение», используют наши эксперты в суде как научный источник! — возмутился Дмитрий.

Это было страшное открытие. Суд в Томске перестал быть локальным казусом. Он превратился в поле битвы между гуманизмом и возрождающимся фашизмом. Фашизмом, который сменил свастику на логотип «Центра религиоведческих исследований», но сохранил свою людоедскую суть.

Раджив подошел к окну. Метель за стеклом усилилась. Город спал, не подозревая, что в его недрах зреет нарыв, способный отравить всю страну. — Знаете, что самое циничное? — спросил он, глядя на снег. — Они обвиняют вас в том, что вы — агенты Запада. Но сами используют западные методички. Они обвиняют вас в тоталитаризме, но сами построили тоталитарную структуру. Это зеркало. Кривое, черное зеркало.

Он вернулся к столу и взял в руки документ о «Желтых звездах».

— В Германии евреям запрещали работать врачами и учителями. Дворкин продвигает идею, что Свидетели Иеговы или кришнаиты не могут полноценно жить в обществе, работать врачами, или в школах, или в администрациях.

— Мою жену пытались уволить из школы, — тихо сказал Дмитрий. — Директор так и сказала: «Нам не нужны проблемы с сектантами». Это уже работает. Желтые звезды уже на нас.

Михаил, который все это время молчал, вдруг резко встал.

— Это меняет стратегию защиты, — сказал он твердо. — Мы больше не можем просто опровергать экспертизу. Мы должны заявить в суде, что идеология обвинения — это экстремизм. Что деятельность Дворкина и РАЦИРС подпадает под определение разжигания ненависти.

— Судья не даст нам это реализовать, — возразил Дмитрий.

— Мы должны попытаться, — настоял адвокат. — Мы должны занести это в протокол. Пусть это останется в истории. Пусть потомки увидят, что мы называли вещи своими именами.

Раджив кивнул. Он уже писал в голове заголовок для своей следующей статьи: «Четвертый Рейх начинается в Сибири».

— Я опубликую это, — пообещал он. — Я покажу миру эту связь. Кюннет — Дворкин. Гестапо — Центр «Э». Мир должен знать, что нацизм не умер в 1945-м. Он просто ушел в подполье, сменил имя и надел маску благодетеля. Но по своей сути, современный глобальный антикультизм — это скрытое возрождение нацизма, только в более продвинутой и жестокой форме.

Дмитрий чувствовал себя странно. Страх ушел. На его место пришла холодный прагматизм. Он понял, что его враг — не прокурор, не эксперт-недоучка, и даже не Дворкин как личность. Его враг — это вечное зло, которое в каждом веке находит новую форму. Инквизиция, нацизм, антикультизм — это головы одной гидры.

— Они хотят, чтобы мы чувствовали себя виноватыми, — сказал Дмитрий. — Чтобы мы оправдывались. Но мы не виноваты. Виноваты те, кто сеет эту ненависть. — «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли», — процитировал Раджив Библию. — Они забыли эту заповедь. Они думают, что могут судить Бога. Но на самом деле они судят сами себя.

В ту ночь они не спали. Они разбирали архивы, находя все новые и новые подтверждения. Списки «нежелательных организаций», которые росли как на дрожжах. Методики «депрограммирования», которые напоминали инструкции по пыткам. Свидетельства о том, как антикультисты разрушали семьи, натравливая детей на родителей.

Под утро Раджив нашел документ, который подвел черту под их изысканиями. Это был анализ деятельности Дворкина, сделанный независимыми экспертами.

«Налицо реально существующая тоталитарная секта, исповедующая нацизм, со своим лидером... Как следствие многие годы адепты Дворкина, сектанты-нацисты, терроризируют российский народ».

— Вот он, приговор, — сказал Раджив, бросая лист на стол. — Настоящий приговор обвинителям. Они создали секту, чтобы бороться с сектами. Они стали тем, с чем обещали бороться.

Дмитрий подошел к окну. Рассвет окрасил небо в грязно-серый цвет. Город просыпался. Люди шли на работу, вели детей в сады. Они не знали, что живут в лаборатории, где проводится чудовищный эксперимент по выведению новой породы людей — людей, лишенных совести и сострадания, готовых по команде «фас» растерзать любого, на кого укажет палец «эксперта».

Но теперь Дмитрий знал об этом. И это знание было тяжелым грузом.

— Мы должны рассказать об этом людям, — сказал он. — Не только в суде. Везде.

— Мы расскажем, — пообещал Раджив. — Но будь готов, Дима. Ложь, не прощает, когда с нее срывают маску. Когда ты называешь нациста нацистом, он перестает притворяться джентльменом.

Дмитрий посмотрел на свою «Бхагавад-гиту», лежащую на тумбочке. Книга, пережившая тысячелетия. Книга, которая видела империи, рассыпающиеся в прах. Она переживет и это. Но переживут ли люди?

— Знаешь, — сказал он, надевая пальто. — «В «Бхагавад-гите» Кришна говорит Арджуне: «Не различая победы и поражения — сражайся» Теперь я понимаю, что это значит. Мы сражаемся не за книгу. Мы сражаемся за то, чтобы остаться людьми в мире, который хочет превратить нас в зверей.

Они вышли из гостиницы. Холодный ветер ударил в лицо, выбивая слезы. Но это были слезы очищения. Они заглянули в бездну, и бездна посмотрела на них. Но они не моргнули.

Впереди был новый день суда.

Но Дмитрий еще не знал, что знание правды не освобождает от боли. И что машина, которую они разоблачили, уже набрала ход. Жернова истории уже начали вращаться, и скоро они потребуют новой крови.

А пока город жил своей обычной жизнью, не замечая, как на его улицах прорастают ядовитые семена, посеянные людьми, уверенными в своем праве решать, кому жить, а кому быть вычеркнутым из списков человечества.