ГЛАВА29- «Bella Donna»

«Дорога в ад вымощена благими намерениями». — Самуэль Джонсон

Утро для Лианы началось слишком рано.

Не просто рано — непозволительно рано для тела, которое так и не смогло по-настоящему уснуть. Ночью они втроем ютились в комнате Крис, на одной узкой кровати, которая пахла чужими духами и незнакомым телом.

Лиана так и не поняла, как они втроем вместе с Сантьяго смогли уместиться на ней в ту ночь. Кто куда положил руки, кто кому мешал дышать, осталось за гранью памяти. Она лишь помнила, что почти не сомкнула глаз. Проваливалась в тяжёлое забытьё на считанные минуты, чтобы снова вынырнуть от любого шороха, скрипа старого дома в пригороде, от собственного учащённого дыхания.

Каждый раз, закрывая глаза, она видела не тьму, а свою комнату. Ту, что перестала быть комнатой, убежищем. Хаос. Развороченная мебель, осколки стекла на полу, стены, хранящие следы ярости.

Адам прошёлся по её комнате, как по территории врага. Вдоль и поперёк. Не оставив ни одного угла нетронутым, будто нарочно стирая саму память о безопасности.

Ровно в семь утра Лиана встала. Без будильника, без колебаний. Она просто открыла глаза и поняла — дальше лежать невозможно. Тело ныло от усталости, но мозг работал с холодной, безжалостной четкостью.

Дом ещё спал. Дэниел не вернулся с ночи, у него слишком много дел.
Лиана спустилась вниз бесшумно, босиком, чувствуя ледяное прикосновение деревянных ступеней. Она не включала свет. Кухня встретила её пустотой и тусклым, серым рассветом за окном, едва начавшим заливать сонные улицы.

Она села за стол. Медленно.

Перед собой она поставила пустой стакан. Простой, стеклянный. И долго смотрела на него, не моргая. На тонкие грани, на собственное бледное отражение, распавшееся на неровные осколки. В этом стекле не было ничего — ни воды, ни утешения, ни намёка на смысл.

Мысли, крутившиеся всю ночь, снова накатили с неумолимой ясностью, отточенные бессонницей до остроты лезвия.

Адам. Если ты женишься на ней — ты потеряешь меня.

Это была не просьба и не угроза. Это был факт. Она снова и снова повторяла это, будто хотела донести ему эту мысль телепатией.

Он стал для неё первым. Во всём. Первым мужчиной, чьё тело она узнала. Первым, кто разжёг в ней чувства такой силы, что они пугали своей интенсивностью. Первым — и единственным, кого её глаза признавали по-настоящему красивым, идеальным в каждой черте, от серых, пронзительных глаз до линии скул.

Он был её идеалом. И её кошмаром. Совершенным и ужасающим одновременно.