ГЛАВА49- «Надежда на лучшее.»
«Самая тёмная ночь всегда заканчивается рассветом. Вопрос только в том, кто встретит этот рассвет рядом с тобой.»
— Адам Харрингтон
Небо над городом было тяжёлым и серым — не плакало, но нависало, давило, напоминало. Таким небо бывает только в дни прощаний, когда сама природа понимает: сегодня случится что-то необратимое.
Похороны Льюиса собрали почти весь город.
Старое кладбище в американской части растянулось на холмах, уходя вдаль длинными рядами аккуратных надгробий. Высокие кипарисы тянулись к небу, как чёрные свечи, их острые верхушки разрезали серую пелену облаков. Ветви тихо шелестели под порывами ветра, и этот звук был единственным, что нарушало торжественную тишину.
Чёрные автомобили выстроились вдоль кладбищенской дороги бесконечной вереницей — десятки, может быть, сотни машин. Люди Харрингтонов заполонили всё пространство
Полицейские машины держались поодаль — просто наблюдали, контролировали периметр. Журналистов не подпустили ближе чем на полмили. Люди Адама знали своё дело.
Гроб стоял под белым навесом у края свежевырытой могилы. Тёмное лакированное дерево, на крышке — серебряный крест, который тускло поблёскивал даже в этом сером свете. Рядом — горы цветов. Белые лилии, красные розы, строгие хризантемы. Их запах смешивался с сыростью воздуха, создавая тот особенный, тяжёлый аромат, который навсегда остаётся в памяти как запах потерь.
Священник стоял в изголовье, тихо листая книгу, его губы шевелились в беззвучной молитве.
Ветер едва шелестел сухими ветками, иногда поднимая с земли упавшие листья и заставляя их кружиться в медленном, траурном танце.
Все были в чёрном.
Мужчины — в строгих костюмах, с жёсткими лицами и сжатыми челюстями. Женщины — в длинных пальто и чёрных платьях, с опущенными головами. Тёмные очки скрывали глаза, но не могли скрыть напряжения, застывшего в каждой позе, в каждом сдержанном движении.
Похороны были огромными — такими, какие устраивают только для своих. Для семьи. Для тех, кого не бросают даже после смерти.
Приехали почти все люди Харрингтонов.
Энцо стоял чуть поодаль, опираясь на трость — Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было непроницаемо, но в глазах, спрятанных за тёмными стёклами очков, читалась тяжёлая усталость человека, видевшего слишком много смертей.
Доминик замер рядом с ним — грузный, неподвижный, как скала. Он не носил очки, и его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на гроб с каким-то странным выражением — может быть, сожалением, может быть, облегчением.