Глава 26.

Тяжелый, влажный запах смол и шалфея застыл в воздухе плотной, почти осязаемой вуалью. Ванная комната тонула в мягком, намеренно приглушенном свете: окна, занавешенные тяжелой тканью, пропускали дневные лучи неохотно, словно свет сам устал биться в это стекло. Вода в глубокой купели, высеченной из цельного камня, оставалась неподвижной, и только призрачные клубы пара лениво тянулись вверх, тая в полумраке.

Лия полулежала в воде, бессильно уронив голову на холодный край мрамора. Её кожа казалась пугающе бледной, почти прозрачной, обнажая тонкую сетку вен. Намокшие пряди волос облепили виски и плечи, утратив свой живой блеск — они выглядели безжизненными, ставшими частью той необъяснимой, пожирающей изнутри усталости. Её взгляд медленно скользил по очертаниям комнаты, но всё вокруг казалось выцветшим, лишенным не просто цвета, а самой плотности. Реальность дрожала и истончалась по краям, точно старый, многократно переснятый негатив, который вот-вот рассыплется в прах.

Она перестала различать грань между теплом воды и холодом камня. Лишь едва заметное, ритмичное подрагивание кончиков пальцев напоминало о том, что жизнь еще теплится в ней. Тело существовало отдельно, став далеким и чужим сосудом, к которому она больше не имела полного доступа.

Каин сидел на полу, облокотившись на край купели. Его мощные предплечья покоились на мраморе, а пальцы бережно сжимали флакон из темного зеленого стекла. Он медленно цедил в воду густой травяной настой, и с каждым падением тяжелой капли аромат становился гуще — пряным, дурманящим, обволакивающим. Каин молчал, наблюдая, как маслянистые пятна расплываются по поверхности воды радужной, едва колышущейся пленкой.

— Я... надеялся, что это принесет облегчение, — прошептал он, и его голос, обычно властный, сейчас звучал так тихо, будто он боялся вдребезги разбить это хрупкое, звенящее равновесие. — Старый рецепт. Из тех времен, когда я еще... был способен доверять травникам.

Лия едва заметно повела головой. Это мимолетное движение стоило ей колоссальных усилий.

— А сейчас? Во что ты веришь теперь? — Её голос надломился, он был сухим и бесцветным, словно долгое время пылился в забвении.

Каин коснулся губами края её виска, и его улыбка была почти невесомой, горькой.

— Сейчас моя единственная вера — в то, что ты выкарабкаешься. Всё остальное не имеет значения.