часть 4

Всё началось с лёгкой суеты: площадку расставляли, свет корректировали, звукари переговаривались друг с другом через наушники, а гримёр таскала за собой два чемодана на колёсиках, будто они были её личным проклятием. Оператор в своей любимой бейсболке уже стоял возле камеры, прицеливаясь в сторону одного из домиков. Его постоянные подколы сыпались направо и налево — он уже успел пошутить про то, как ассистент режиссёра забыл лейкопластырь на пальце и теперь выглядит как участник реалити-шоу про выживание.

Маленький старенький грузовичок уже стоял припаркован на обочине между двумя домами, его капот дымился, как будто он проехал через ад, а не через бельгийскую сельскую дорогу. Несколько человек из команды уже накинули на него фальшивую пыль и картонные коробки — чтобы выглядел "киношно настоящим". Из кузова торчали вещи: лампа, клетчатые одеяла, пара засаленных сумок и старый велосипед с облупленной рамой. Домики стояли друг напротив друга, обложенные небольшими кустами и цветами, будто специально выросшими для кино. Настоящие, арендованные на неделю. Один должен был стать домом Элиаса, другого — домом, куда въезжает семья Александра.
Лу стоял рядом с режиссёром, возле настоящего окна, из которого открывался вид на площадку, где команда готовила сцену. Теребя край футболки и не зная, куда деть руки. На нём была простая одежда Элиаса Он был одет просто: лёгкая футболка, джинсы, кеды. Без перегруза. Чисто, по-своему аккуратно. Костюмеры немного повозились с воротом футболки, поправили складки, и отстали.
Он аккуратно выглядывал из окна, ещё не в кадре, но мысленно уже там. По сценарию, его герой, Элиас, наблюдает за тем, как новая семья переезжает в дом напротив. Он должен просто стоять. Смотреть. Почти ничего не выражать — но при этом всё.

Он видел, как гримёр ещё раз подходит к Мариусу, чтобы поправить прядь, убрать блеск с лба, и будто случайно что-то тронула — на что тот мгновенно отдёрнул плечо, сухо кивнув. Ни слова. Даже не посмотрел.
Лу снова отвёл глаза.
Он уже знал. Уже видел, как Мариус реагирует на прикосновения. На любое прикосновение. Как будто чужие пальцы — это угроза. Как будто чужое тепло обжигает.
Он увидел это на завтраке — мельчайшие реакции, как тот резко двинул локтем, когда Саар сзади слишком близко проходила.
И он тогда решил: свою тактильность — всю — спрятать. Засунуть подальше. Поглубже. Он не хотел, чтобы Мариус чувствовал себя так с ним.
Но теперь, стоя здесь, Лу не мог не думать: если Мариус сам тогда коснулся его плеча утром, ненадолго, почти незаметно — значит ли это что-то?
Лу наблюдал за ним из окна и пытался не выдать дрожь в пальцах.
Это было странно. Смотреть вот так на Мариуса — как бы не зная его. Хотя... они и правда почти не знали друг друга. И всё равно — ощущалось будто больше. Будто между ними уже было какое-то электричество, только никто не решался воткнуть вилку в розетку.
На площадке снова началось движение.
— Лу, позиция.
Он уже там. Всё нормально. Всё готово.
Оператор пробормотал в рацию что-то про фокус и «блик на стекле, мать его», но в итоге кивнул. Свет поймали. Всё сошлось.

Тем временем актёры на фоне уже начали двигаться: мужчина средних лет, девочка лет семи в ярком сарафане с мыльными пузырями в руке, и — подросток. Такой же по возрасту, как Элиас.

Мариус стоял, слегка расставив ноги, перекидывая рюкзак через плечо, будто только что его вытащил. Он не смотрел в камеру, не смотрел на Лу — просто был в роли. На нём была тёмная футболка и потертые кеды, образ собран — безупречно. Даже взгляд. Холодный. Отстранённый. Такой, каким и должен быть Александр.

— Сцена 3, дубль 1! — щёлкнул клакборд.
— Камера...
— Идёт!
— Мотор!
— Тишина на площадке!
— И... начали.
Лу вдохнул и затаился. В эту секунду он больше не был Лу Гуссенсом. Он был Элиасом. Мальчиком, который смотрел в окно и впервые видел Александра. Того самого, кто станет для него больше, чем просто сосед. Хотя пока они оба об этом ещё не знают.

С прошлым кадром они справились на удивление быстро — Энтони даже не стал делать традиционную паузу для анализа, просто махнул рукой:
— Отлично, снято, не тормозим, идём дальше. Пятнадцатая сцена, утро. Парни — по комнатам.
Команда мгновенно оживилась: кто потащил штатив, кто понёс светоотражатели и мониторы. Лу и Мариус тем временем уже поднимались по лестнице в разные стороны двух съёмных домиков, на второй этаж. Сцена следующего утра должна была сниматься из настоящих комнат — как раз тех, окна которых выходили друг на друга через узкую улочку между домами. Это и выглядело реалистичнее, и освещение ловилось идеальное — мягкое, утреннее.
Костюмер остановила Лу у дверей:
— Сорри, с тебя футболка. Только проснулся, всё такое.
— А, эм, да, — Лу быстро стянул тонкую хлопковую футболку и остался в одних свободных шортах. Чуть поёжился.
— Не дрожи, — подмигнула она. — Ты у нас сияющее утро.
В комнате он осторожно подошёл к окну, выглянул, замирая в нужной позиции. Съёмочная команда уже устанавливала камеру на длинном объективе с улицы, чтобы взять нужный угол — чуть снизу, как будто зритель подглядывает за этим крошечным, интимным моментом снаружи.
На противоположной стороне, в точности в таком же окне, уже стоял Мариус — то есть, Александр. Он тоже выглядел только что проснувшимся: взъерошенные волосы, простая белая майка, а взгляд... чуть прищуренный, сонный, но внимательный. Ему даже не пришлось "играть", он просто стоял и смотрел, как будто в тишине утра ничего другого и не существовало.
Энтони с земли прокричал:
— Камера готова! Лу, ты ещё не выглядываешь. Дай нам момент пробуждения, только не переигрывай, ты не в мюзикле.
— Окей! — отозвался Лу, быстро выровняв дыхание.
Клакборд щёлкнул:
— Сцена пятнадцатая, кадр один, дубль один.
— Камера.
— Идёт.
— Мотор.
— Начали!
Лу медленно открыл окно, как будто только что проснулся и выглянул на улицу, проверить, проснулся ли мир вместе с ним. Он чуть щурился от мягкого утреннего света, и вдруг — взгляд зацепился. Александр уже стоял там. Уже смотрел. У него в глазах не было удивления — скорее спокойствие и какая-то странная уверенность. Он первым поднял руку и легко помахал.
Лу замер, чуть склонил голову — будто проверял, точно ли это ему. Потом чуть улыбнулся уголком губ и тоже помахал в ответ. Неловко, но искренне.
И в этот самый момент — на пару секунд — между окнами, между ними, установилось странное, почти безмолвное понимание: «я тебя вижу. и, кажется, рад».
— Стоп! — крикнул Энтони. — Есть! Отлично! Даже слишком отлично! Господи, вот это утро, вот это "хочу дружить, но не знаю как"!
Оператор добавил, не отрывая глаз от камеры:
— С таким взглядом он бы хоть кого из окна выманил. Да и ты тоже ничего, Лу, если что.
Все рассмеялись.
А Лу в глубине души ещё пару секунд чувствовал, как в груди вибрирует странное послевкусие от этого короткого кадра. Как будто они с Мариусом не просто отыграли сцену — а действительно встретились в этом утре.

— Всё, завязываем с романтикой, — раздался голос Энтони, как только «стоп» прозвучало окончательно. — Погнали в базу, хочу отсмотреть материал, пока свет нормальный. А то потом скажете, что всё не то, и переписывай сцены с глазами влюблённого гуся.
Лу и Мариус, всё ещё стоя у окон, почти синхронно отступили от подоконников. Как-то даже не хотелось прерывать этот кадр. Он, вроде бы, был простым, почти бытовым... но в нём чувствовалось что-то такое, что и словами сложно было потом передать. Лу замешкался у двери, уже собравшись выходить, когда вдруг осознал — снова идёт через весь дом с голым торсом. Он чертыхнулся про себя, на автомате схватил с кровати мятое чёрное футболочное что-то, накинул через голову и в спешке дёрнул вниз, рукава перекрутились, горловина встала криво — плевать. Главное — ткань на коже. Чувствовал себя чуть менее уязвимым.
Пока натягивал, бросил взгляд в зеркало — не супер, но сойдёт. Два быстрых вдоха, один выдох — и Лу вышел в коридор, прихлопнув за собой дверь. Внизу уже шумели голоса — и, конечно, хохот оператора.

Они спустились вниз почти одновременно и направились к шатру с мониторами, где уже столпились операторы, ассистенты и часть актёров. По пути к ним присоединилась Оля — та самая семилетняя девочка с двумя косичками, в яркой футболке с мишкой, которая в фильме играла младшую сестру Александра — Эллу. В реальной жизни же она была не кем-нибудь, а родной сестрой Мариуса, и, как ни странно, была одной из самых профессиональных на площадке.
— Мариююююс! — потянула она его за локоть. — Я нормально отыграла, скажи!
— Ты даже в кадре не была, — спокойно ответил он, чуть склонившись к ней.
— Ну зато я сидела на коробках и делала вид, что мне семь! — гордо заявила девочка.
Энтони, услышав их, кивнул:
— Ты молодец, Оля. И ты, Мариус, не забудь, это твоя кино-сестра, веди себя по-доброму.
— Она меня укусила вчера, — тихо вставил Мариус.
— Метод-актриса, — усмехнулся оператор. — Мы тут все страдаем.
Оля задрала подбородок:
— Я готовлюсь к роли. Я должна быть в образе.
Лу с любопытством наблюдал за ней, стоя чуть поодаль. Ему было прикольно, что у Мариуса тоже оказался «свой человек» на съёмках. У самого Лу роль старшего брата Макса исполнял никто иной, как его родной брат — Леон, которому досталось сыграть классического придурковатого, но добродушного подростка, старшего брата, вечно подкалывающего главного героя.
Леон — старший, вечно уверенный, вечно громкий, шутящий. С ним Лу всегда чувствовал себя младшим. Не в смысле возраста — а просто... по жизни. Сейчас, перед съёмкой, он особенно это ощущал.
— Где твой брат? — вдруг спросила Саар, оказавшись рядом с Лу.
— Леон? Пошёл вон туда, к фургонам, поесть что-то, наверное, — указал Лу на гастро-угол. — Он вообще-то просто пришёл на кастинг за компанию. А потом режиссёр такой: "О! Вот это рожа нам и нужна".
— Ужасно повезло. — Саар улыбнулась. — Вы правда похожи. Хотя он такой... шумный.
— Всю жизнь такой. Я — пострадавшая сторона.
Пока ребята болтали, Мариус, слегка устав от детского давления, присел рядом с монитором, где уже проматывали отснятый кадр с окнами. Все вдруг как-то притихли, глядя на картинку: два окна, утренний свет, Элиас и Александр, которые словно впервые друг друга увидели — и в этом взгляде было уже что-то большее, чем просто "привет, сосед".
Энтони уставился в экран, откинулся назад на складной стул, скрестил руки:
— Это даже лучше, чем я рассчитывал. — Он ткнул пальцем в экран. — Видите? Вот! Мариус, ты там даже бровью не двинул, но я верю. А Лу — идеально. Чуть потерян, но не робкий. Именно то, что надо.
— Да я просто реально только проснулся, — честно признался Лу, вызывая общий смешок.
— Ну вот, — кивнул Энтони, — если бы каждый актёр просто просыпался и делал свою работу, кино бы снималось за день.
Оператор добавил:
— Нам бы только не забыть, что у нас тут ещё пара «родственников» бегает. Леон, Оля, вы звёзды дубляжа с домашней пропиской. Если у кого ещё есть братья, сёстры, племянники — приводите. Может, заменим кого-то из основной группы.
— Я могу играть лампу, — выкрикнула Оля.
— Запишем, — кивнул оператор. — Если у нас сгорит свет — ты первая в списке.
Все снова засмеялись. И хоть атмосфера была весёлой и лёгкой, где-то под всей этой шумихой и шутками, внутри Лу — да и Мариуса — оставалось глухое, ещё нераскрытое ощущение чего-то большего. И, возможно, следующий кадр только усилит это чувство.
Пока взрослые сгрудились у монитора, наблюдая, как Элиас тянется к окну в первом дубле, в комнате начинало скапливаться напряжение. Особенно среди актёров. Мариус стоял в стороне, прислонившись к стене, с видом человека, который даже здесь умудряется держать дистанцию. Лу — напротив, теребил край футболки, периодически кидая взгляды на экран, пытаясь не думать, как он там выглядит без футболки в крупном плане.
И тут, как будто из ниоткуда, к середине комнаты вприпрыжку выскочила Оля. Семилетняя, с косичками, которые уже успели разлохматиться за утро, в носках, что вечно сползали, и в огромной футболке, где было написано что-то вроде «I run the world».
Она остановилась посреди всех, поставила руки на бока и очень серьёзно сказала:
— Так, а кто вообще главный? Я — сестра, между прочим.
Все замолчали. Даже режиссёр обернулся от монитора, чуть приподняв брови.
— Ну? — Оля указала на Лу. — Это твой брат?
Лу заморгал. — Эм... не... я... у меня старший брат. Не здесь.
— Жаль, — протянула она и тут же развернулась к Мариусу. — А ты мне вчера обещал мороженое.
Мариус, к удивлению окружающих, почти улыбнулся. Почти.
— Я сказал может быть.
— Ты сказал это на французском, а значит, я выбираю, что ты имел в виду, — важно заявила Оля и кивнула, как будто подвела под этим жизненно важную черту.
Все вокруг тихо прыснули. Даже оператор прыснул, что уже говорило о многом.
Режиссёр не сдержался и рассмеялся вслух:
— Запишите это. Мы, кажется, нашли будущую звезду.
— Уже! — заявила Оля и с достоинством удалилась в сторону дивана, где валялась её розовая пижама и коробка с печеньем.
Лу стоял с полуулыбкой и тёплым ощущением в груди. Напряжение немного рассеялось. Пусть на пару минут — но хватило.
— Так, — режиссёр хлопнул ладонями, привлекая внимание всей команды, — давайте сюда.
Группка стоявших неподалёку рассеянных актёров и съёмочной команды начала сбиваться в полукруг. У кого-то в руке была кружка с остывшим кофе, кто-то дожёвывал печеньку, Оля вернулась и теперь сидела на полу с планшетом в руках, увлечённо рисуя какой-то хаос из линий. Саар с интересом наблюдала за Лу, который старался держаться рядом с Мариусом, но при этом не слишком близко, будто сам себе поставил дистанцию.

— Всё, — продолжил режиссёр, хлопая себя по карманам в поисках чего-то, что так и не нашёл. — Александр у нас пока свободен. Все сцены с ним на этом этапе отсняты, можно выдохнуть. Мариус, спасибо, — он коротко кивнул в сторону парня, который только слегка кивнул в ответ, явно не из тех, кто ловит кайф от публичного внимания.
— Остались сцены с родителями Элиаса. Их будем снимать чуть позже, как только закончим установку оборудования в кухонной зоне. И, конечно, сцена ночёвки с Валери, — режиссёр бросил взгляд в сторону Саар. — Ты готова?
— Всегда, — уверенно ответила она, при этом скользнув взглядом по Лу, как будто спрашивая невидимым текстом: А ты?
Лу машинально кивнул, хотя внутри снова всё заволновалось. Ему всё ещё надо было как-то играть лучшего друга, который вроде как и не замечает чувств Валери... хотя играл он это в компании актрисы, которая, кажется, хотела быть ему больше, чем просто коллегой.
— Тогда давайте двигаться. У нас есть пара часов света до обеда, успеем снять всё до перерыва, — режиссёр повернулся к оператору, — а ты, между прочим, держись от девочки подальше. Она у нас теперь главный комик на площадке.
— Я уже чувствую угрозу, — с деланным ужасом сказал оператор, — она остроумнее меня и работает за печеньки.
— И за мороженое, — тут же отозвалась Элла с пола.
Все рассмеялись, и съёмочная группа постепенно начала растекаться по задачам — кто к свету, кто к декорациям, кто к сценарию. Лу остался стоять на месте, переводя взгляд с Мариуса на Саар, пытаясь переключиться в режим Элиаса. Но, чёрт, всё равно в голове крутилась та сцена у окна. И взгляд Мариуса. Тот самый, мимолётный, но чёртовски настоящий.

Элла, или как её звали в жизни — Оля, была полным антиподом своего экранного и реального брата. Маленькое солнышко с непослушными русыми кудряшками, вечно сбивающимися в глаза, широкими карими глазами и озорной ямочкой на щеке, которая появлялась каждый раз, как только она улыбалась — то есть примерно всегда.
На площадке она носилась как ураган. В ярко-жёлтом худи, чуть большем её размеров, с изображением улыбающегося мишки и розовых кроксах, она будто бы была в своей маленькой сказке, где каждый член команды — персонаж, а каждый провод — змея, которую нужно приручить. Она очень серьёзно относилась к своим обязанностям, но при этом умудрялась закинуть смешную реплику, пока шла на дубль, или с важным лицом поправить Мариусу воротник рубашки, заявив:
— Ты должен быть красивым. У тебя ж роль.
Сам Мариус рядом с ней выглядел, мягко говоря, нелепо — почти как стена из льда рядом с живым огнём. Он не особо улыбался даже ей, но изредка, когда думал, что никто не видит, его взгляд становился мягче. Особенно когда она болтала без умолку или, хихикая, объясняла взрослым, как правильно ставить камеру:
— Ну вы что, тут же спина в кадре! Никому не интересны спины!
Она запросто могла залезть на колени к кому-то из съёмочной группы, залить чаем сценарий, а потом искренне извиниться и предложить взамен наклейку с единорогом. И никто не мог на неё злиться.
Контраст между ней и Мариусом был почти карикатурный: он — высокий, закрытый, сдержанный, будто даже на солнце морщился от внутреннего холода. Она — сгусток жизни, энергии, и бесконечной любознательности, вечно задающая вопросы, вечно в центре чего-то нового.
И всё же, несмотря на всю их разность, было в них что-то общее. Может, в упрямом взгляде. Может, в лёгком, почти незаметном доверии, которое проскакивало, когда они стояли рядом, и Мариус автоматически протягивал ей руку — не потому что надо, а потому что знал: она просто возьмёт.

Режиссёр, щурясь на солнце, глянул на часы, потом на небо, потом на осветительную команду и, наконец, хлопнул ладонями:
— Так, народ! Пока нам светит эта щедрая лампа по имени солнце, отснимем сначала утро после ночёвки. Валери уходит, Элиас её провожает. Всё по сценарию.
Он помахал сценарной папкой и шагнул ближе к дому, из которого уже выглядывал один из ассистентов, пытаясь сообразить, какие сцены шли следом.
— Потом займёмся всей ночной частью, спокойно, без гонки за светом. Саар, Лу — готовьтесь, ваши сейчас.
Он на ходу разворачивался, выцепляя взглядом нужных людей, как радар:
— Гримерка, приведите волосы Саар в «утреннее после ночёвки». Лу, просто выгляди сонным, не переигрывай. Ты и так такой.
Кто-то хихикнул — скорее всего, оператор.
— Всё, команда, расставляем камеры. Один — на улице, второй — с окна. Саунд, приём. У нас пара часов до переменки.
Саар, уже в мягком свитшоте, выскочила из домика, где репетировали её сцену с Лу, подмигнула ему и на автомате почесала нос.
— Эй, Элиас, готов проводить подругу детства? — бросила она Лу, пока гример быстро поправлял ей волосы, придавая им беспорядок «утра после бессонной ночи».
Режиссёр в это время уже углубился в очередной спор с оператором насчёт угла съёмки и лучей солнца, падающих под неправильным углом.
Все пришли в рабочее движение — быстрая, но чёткая суета, знакомая до автоматизма. Щёлкали крепления штативов, тянулись провода, ассистенты шептали что-то в гарнитуры, а Лу, стоя у двери, попытался поймать себя на мысли, что всё это — взаправду. И он — в центре.
И теперь, пока солнце ещё держалось высоко, настало время той самой сцены, где всё только начиналось.

Камеры уже были установлены в углах кухни — одна на длинном движке, другая в более статичной позиции, чтобы захватывать весь стол. Свет мягко заливал комнату, пробиваясь сквозь жалюзи, давая ту самую «утреннюю» атмосферу — слегка рассеянную, чуть тёплую.
— Тишина на площадке! — прогремел второй ассистент. — Камера... мотор...!
— Сцена 12, дубль первый, — хлопок хлопушки — и действие началось.
На экране монитора сразу появилось изображение уютной кухни. За деревянным столом — мать и отец Элиаса, оба с аккуратно подобранным «домашним» стилем: мать в мягком свитере и с чашкой кофе, отец — в рубашке с закатанными рукавами, с газетой в руке.
Рядом с ними — Валери. Она уже в повседневной одежде, волосы чуть растрёпаны, но с виду — спокойна. Она держала в руках ту же кружку, что и мать Элиаса, и вела разговор с его родителями, будто приходить сюда на завтрак — дело обычное. Камера фокусировалась на её лице, на её старании быть частью этого дома, немного чрезмерном, но искреннем.

Камера шла по плану: мягкий проезд от лиц родителей, ловящих каждую интонацию гостьи, к самой Валери. Саар, сидящая прямо и старающаяся держать ту самую непринуждённую лёгкость в теле и лице, будто она каждое утро вот так болтает с родителями Элиаса.

— ...и я тогда подумала: «Нет, точно не поедем в Антверпен в такую погоду», — сказала она с лёгкой улыбкой, — но Лу... — пауза, почти незаметная, но для кого-то, кто знал, она была слишком ощутимой, — ну, то есть, Элиас, конечно, настаивал. Он упрямый.
Мать персонажа чуть повела бровью. Отец — мельком, но однозначно — бросил взгляд в сторону камеры, едва заметно закатив глаза. Саар не стала сбиваться или извиняться, только улыбнулась чуть шире, будто всё было именно так, как и должно.
Ассистент с микрофоном за кадром напрягся, чуть приподнялся со своего места, но Энтони не подал сигнала. Он только хмыкнул, даже не отрываясь от монитора, и едва слышно пробормотал:
— Играем дальше. Пускай выговорится. Первый дубль — как пробный макияж: не для ковровой дорожки, но направление видно.

Оба родителя засмеялись — мягко, по-доброму. Камера незаметно двигалась в сторону двери, и вот...
В кадре появляется он.

Уловив краем уха своё имя, Лу чуть замешкался, но, войдя в кадр, справился: потёр глаза, пробормотал «Доброе утро», и сел к столу, всё как положено.
Даже Саар, поймав его взгляд, чуть заметно подмигнула. Мол, да, ляпнула его настоящее имя, бывает. Но играем.
Камера двигалась плавно, не вырезая ни секунды. Этот дубль точно не пойдёт в финальный монтаж — но он был важен. Потому что все они здесь ещё учились не только быть персонажами, но и — командой.

— Блинчики ещё тёплые, садись.
Отец поднимает взгляд из-за газеты и кивает.
Элиас кивает Валери — почти автоматически, всё ещё раскачиваясь в ритме утра, — и садится за стол. Берёт тарелку с блином, сворачивает его неловко и ест, молча.
Камера в этот момент замирает на лице Валери — на том, как она на секунду перестаёт говорить и просто смотрит на него. Что-то тихое, неуловимое проходит между ними.
А режиссёр, наблюдая с монитора, только тихо бормочет:
— Вот это... вот это было хорошо

— Окей, стоп! — громко и чётко сказал Энтони, отрываясь от монитора и махая рукой. — Отлично, ребят. Очень живо, очень тепло. Особенно ты, Саар, молодец — несмотря на... небольшую замену имён, — его губы скривились в кривовато-доброй усмешке, и он подчеркнул это так, будто говорил что-то безобидное, но в глазах читалось: он заметил всё.
Саар засмеялась, развела руками и театрально прикусила губу, как будто хотела сказать "ой", но уже было поздно.
— Да-да, знаю! Сорвалось. Первый дубль, считайте, как репетицию.
— Вот и считай, — подмигнул он. — Сейчас делаем всё то же самое. Та же энергетика, та же мягкость, та же динамика. Но теперь всё чисто: только Элиас, только хардкор. Без "Лу", пожалуйста.
Саар ссутулилась, хлопнув себя по лбу:
— Обещаю, больше не путаю.
Тем временем в тени, на краю локации, где стояли несколько человек из съёмочной команды и Мариус, наблюдавший за процессом, что-то чуть дрогнуло в лице высокого парня. Он стоял, облокотившись на косяк импровизированной кладовки, где операторы держали технику.
В его руке медленно крутилась бутылка с водой — туда-сюда, как будто он пытался остаться сосредоточенным только на ней, но в какой-то момент глаза сами собой остановились на Саар. Внимательно. Вслушиваясь.
И как только прозвучало имя Лу — резкое, совсем не сценарное — у него что-то мелькнуло в глазах. Ни раздражения, ни ревности. Что-то другое. Ощущение границы, что снова чуть подвинулось.
Он повернул голову в сторону режиссёра, затем снова на ребят за столом. Саар с улыбкой поправляла волосы. Лу — уже почти вошёл в образ снова, сидел с блинчиком, ковыряя вилкой тарелку. И на его лице Мариус поймал эту выражение, которое знал уже лучше, чем хотел бы: Лу в момент лёгкого напряжения. Когда все ждут, что ты "просто сыграешь", а ты боишься опять остаться слишком собой.
Мариус опустил глаза, отвёл взгляд. Бутылка воды снова зажужжала в его пальцах.
Режиссёр хлопнул в ладони:
— Ладно, собираемся. Вторая попытка. Сцена утреннего блина — дубль два. Только без производственного реализма, — снова криво ухмыльнулся он. — Никаких "Лу". Только Элиас.

Оля — или, как её все на площадке звали, Элла, по имени её персонажа — сидела чуть поодаль, свесив ноги с небольшого деревянного крыльца, которое шло вдоль одного из домиков. В руках у неё был уже крошечный блокнотик, планшет ей быстро наскучил. В блокнот она старательно рисовала цветными фломастерами, но, как это бывает у семилетних, больше времени она всё же тратила на то, чтобы подглядывать за взрослыми.
Особенно — за одним конкретным взрослым.
Мариус стоял неподалёку, всё так же полубоком к основной сцене, вроде как не вмешиваясь, но очень даже присутствуя. Оля, не то чтобы специально следила, просто... она хорошо знала, когда у брата внутри что-то происходит. Хотя снаружи, как всегда — почти ничего.
Она вытащила изо рта жвачку и, не глядя, прилепила её к внутренней стороне своей обложки.
— Ага, значит, так, — пробормотала она, глядя на выражение его лица.
В тот момент, когда прозвучало имя Лу вместо Элиаса, у Мариуса чуть дёрнулся уголок губ. Не в улыбке. Скорее, как будто он что-то прокусил внутри себя — не то язык, не то раздражение, не то мысль. Оля видела такое выражение ещё дома, когда он забывал, что не один в комнате.
Она наклонилась ближе, чтобы посмотреть, как он снова уткнулся взглядом в пластиковую бутылку с водой. Ход, который он делал всегда, когда хотел не показать, что его что-то зацепило.
Оля прищурилась, и, чуть помедлив, наклонилась к одной из мимо проходящих девушек из костюмерного:
— А у Мариуса опять лицо "он думает, что никто не видит, но я вижу". Запиши это для вашего сценария, ладно?
Костюмерша хмыкнула, погладила её по голове:
— А ты, глядишь, режиссёром станешь.
— Или психологом, — буркнула Оля, всё ещё наблюдая за братом.
Она снова взялась за свой блокнотик. На свежей странице, прямо под рисунком двух человечков с табличками "Элиас" и "Александр", она написала криво, по-детски:
"Иногда Мариус тоже живой. Только он это прячет."
Потом посмотрела вверх — и увидела, как он на секунду бросил взгляд в сторону Лу.
Короткий. Осторожный. Но в нём было движение.
И для Оли — этого было достаточно.

Мариус стоял, уперев ладони в поясницу, будто тянул спину после долгого стояния. Он не отрывал глаз от экрана камеры, на который теперь смотрели и режиссёр, и оператор, и сама Саар — сосредоточенная, чуть смущённая. Актёры рассаживались по местам, готовясь переснять ту же утреннюю кухонную сцену. Все были в движении. Все что-то обсуждали, двигались, смеялись.
Кроме Мариуса.
Он по-прежнему стоял, будто всё тело его было под натянутой плёнкой. Вроде бы расслаблен, но приглядись — и увидишь, как пальцы медленно сгибаются в кулак. Как он глядит не столько на экран, сколько сквозь него. Не на Саар. И не на её ошибку. А на Лу — сидящего, смеющегося с кем-то из съёмочной команды, чуть закинув голову.
Там была та улыбка, в которой было слишком много жизни.
Оля снова свесила ноги с крыльца и стала болтать ими в воздухе. Она наблюдала. С интересом, каким семилетние смотрят на что-то, что не понимают, но чувствуют. Не отводя взгляда от брата, она сняла с руки резинку с цветным шариком — и с профессиональной точностью метнула в него фломастер. Не сильно. Просто чтобы отвлечь.
— Ай, — бросил Мариус, автоматически поймав его.
— Ты выглядишь как будто тебе восемьдесят, — сказала Оля просто, уже вытаскивая новый фломастер. — Может, тебе мороженого? Или друга?
Мариус на секунду вскинул брови, повернулся к ней с прищуром.
— Ты слишком много знаешь для семи лет.
— Мне почти восемь, — важно сообщила она. — И ты вообще знаешь, что иногда ты улыбаешься, когда не смотришь?
Он выдохнул носом. Это был почти смешок.
— Иди рисуй, Оля.
— Рисую, — пожала она плечами. — Вот как раз рисую тебя, и твою проблему.
Она развалилась на деревянной ступеньке, вытянув ноги, и добавила к своему рисунку ещё одну фигурку — теперь уже с подписями:
"Александр (на самом деле Мариус)" и "Элиас (на самом деле Лу, но не говорить!)".
Потом, не глядя, добавила стрелочку между ними. И сердечко. И кружочек. И молнию.
А на краю страницы крупно написала: "Это что-то странное, но красивое".
— Вот, для архива, — сказала она сама себе, и продолжила рисовать.

Оля с серьёзным видом обводила сердечко вторым слоем красного фломастера, высунув язык и полностью погрузившись в творчество, когда рядом вдруг опустилась на корточки Рози — с прищуром, лёгкой улыбкой и какой-то своей особенной, почти обезоруживающей мягкостью.
— Это что у нас тут за художественная мастерская? — спросила она, глядя на тетрадку. — Подпольный дизайнерский отдел? Или ты уже иллюстрируешь детские книги?
Оля чуть вздрогнула от неожиданности, но потом сразу просияла. Она узнала Рози — ту самую, которая вчера вечером рисовала на руке Саар смешного кота маркером, а потом на спор носила его до сна. Девочка показала страницу, не особо стесняясь.
— Это они, — сказала она с интонацией всезнайки, обводя пальцем две фигурки с подписями. — Это Александр, а это Элиас. Ну, на самом деле, это Лу и Мариус, но ты никому не говори, ладно? Это очень секретная вещь.
Рози издала короткий смешок и прикрыла рот рукой, словно боясь рассмеяться громче. Но потом серьёзно кивнула:
— Конечно, не скажу. Клянусь своей самой классной помадой.
— А это что, молния между ними? — она указала на зигзагообразную линию между сердцем и кружочком.
— Это... — Оля задумалась. — Это как когда... ну, не совсем любовь, но что-то типа «бззз», знаешь?
Рози прижала ладонь к груди, изображая драматический шок.
— Девочка, ты только что описала 80% всех взрослых отношений.
— Ага. Только у них это пока начальное «бззз».
— Но ты видела, как он на него смотрит? — с заговорщическим видом шепнула она, чуть прищурившись.
Рози хмыкнула.
— Малышка, я видела. И он тоже это видел. И, боюсь, я теперь тоже попала в заговор.
— У нас уже три участника, — Оля торжественно протянула ей фломастер. — Теперь ты часть Операции Бззз.
Рози взяла фломастер, будто получая священный артефакт, и нарисовала на полях маленькую молнию с глазами и улыбкой.
— Операция принята. Но мы не вмешиваемся — только наблюдаем. Как тайные агенты.
— Ты крутая, кстати.
— Я знаю, — скромно кивнула Оля. — А ты тоже. Только не как актриса. А как человек, который понимает.
Рози посмотрела на девочку чуть дольше, чем ожидала сама от себя. И тепло, и как-то бережно.
— Я тебя обожаю.
— Знаю, — повторила Оля, снова уткнувшись в тетрадь. — Все хорошие люди меня обожают.

Мариус стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к дверному косяку, и вроде бы наблюдал за съёмкой, но на деле — скорее залипал. Уже третий дубль подряд, как Саар по сценарию болтала с родителями Элиаса о погоде и блинчиках, а Лу старательно заходил с «просонным» лицом, чуть растрёпанный, и с упрямым взглядом, будто сам себе доказывал, что может быть абсолютно уверенным в этой сцене.
А потом до него как будто физически дошло — не сразу, а как через толщу воды: голос Рози, едва приглушённый, и тихий, но очень знакомый смешок. Его голова повернулась чуть в сторону, медленно, как будто нехотя.
Оля сидела на полу, скрестив ноги, с развёрнутой тетрадкой на коленях. Рядом, почти зеркально, устроилась Рози. Они явно обсуждали то, что было нарисовано — и не просто обсуждали, а дружили, открыто, непринуждённо, как будто знали друг друга всю жизнь. И Мариус понял: пока он тут весь в себе и в этих бесконечных дублях, его семилетняя сестра уже, блядь, встроилась в коллектив лучше него.
Он прищурился, чуть наклонил голову и тихо выдал себе под нос:
— Génial... Elle a pris ma place dans la bande. (Гениально... Она заняла моё место в компании.)
Режиссёр как раз крикнул:
— Снимаем ещё дубль! Последний, обещаю!
Мариус сделал пару шагов в сторону Оли, сунув руки в карманы. Девочка взглянула на него, сразу просияв.
— Ты видел, Мар? Рози теперь с нами в Операции Бззз!
Он моргнул.
— Операции... quoi?(Что?)
— Bz-z-z, — деловито поправила Оля. — Это как «ты ещё не влюблён, но уже не просто так».
Мариус выдохнул через нос и разомкнул губы в еле заметной усмешке. Его взгляд метнулся к Рози, которая хитро ему подмигнула.
— Серьёзно?..
Он бросил взгляд на рисунок. Там были их стилизованные фигурки, и, мать его, молния между ними.
— Tu fais des bêtises, comme toujours. (Ты творишь ерунду, как всегда.)
— Mais c'est mignon. (Но это мило.)
Оля гордо кивнула:
— Мама сказала, я художник с рождения. А ты просто не романтик.
— И не собираюсь, — буркнул Мариус, отводя взгляд, но губы снова чуть дрогнули, предательски.
— Ага. Конечно. Bz-z-z, — Оля снова уткнулась в тетрадку, будто поставила точку в разговоре.
Мариус молча вернулся к косяку, снова глядя на съёмку. Но теперь, с краем рта всё ещё предательски дрожащим от плохо скрываемой улыбки.

Рози, всё ещё полусидя на полу рядом с Олей, наклонилась к ней чуть ближе, бросив взгляд на Мариуса, который вернулся к привычному молчаливому залипанию в процесс съёмки. Она ухмыльнулась, и тихо, по-секретному, будто бы заговаривая по особому каналу связи:
— Слушай, а ты вообще поняла, что он там тебе бормотал? По-французски?
Оля приподняла бровь, прижав карандаш к подбородку.
— Конечно нет. Он всегда думает, что я не понимаю. Типа, я слишком маленькая. — Она перекатилась на локоть. — Но я понимаю, когда он матерится. Или когда говорит «идиотка». Или «задолбала». Это почти как имена у нас в семье.
Рози прыснула со смеху, стараясь не спугнуть момент.
— А хочешь прикол?.. Я вообще-то тоже знаю французский. Немного. По бабушке. Так что я понимаю, что он тебе сказал.
Оля моментально выпрямилась, загорелась глазами.
— ЧТООО?!! Скажи! Скажи-скажи-скажи!!
— Сначала скажи ты, как думаешь, что он сказал? — Рози нарочито таинственно свела глаза в щёлочки. — Давай, гадай.
Оля закусила губу, явно напрягаясь.
— Он что-то про «банда» сказал... и... «место»?.. Моё место в банде? Типа... он подумал, что я его заменила?
Рози подняла брови — явно впечатлена.
— Ну вот, а говоришь, не понимаешь. Ты почти угадала. Он сказал: «Она заняла моё место в компании». Так что... поздравляю, теперь ты официально лучше в социалке, чем твой старший брат.
Оля, не скрывая гордости, сунула кулачок Рози для «бро-фиста».
— Bz-z-z, — выдала она снова, торжественно, как будто только что получила медаль.
Рози стукнулась кулачком в ответ.
— Bz-z-z, командир.
И, если бы Мариус в этот момент обернулся, он бы увидел, как две заговорщицы шепчутся и чуть ли не строят план захвата мира, начиная с него самого.

Оля хитро прищурилась, покосилась на брата, потом снова на Рози, и медленно, как будто сообщала государственную тайну:
— Ну... — она понизила голос, — вообще-то я тоже знаю французский. Но не скажу ему. Никогда. Ни за что.
Рози приоткрыла рот, изображая потрясённую театралку:
— Серьёзно?! Ты всё это время знала?
Оля кивнула, сдерживая самодовольную улыбку, и, подняв пальчик, выдала почти шёпотом, с отчётливым акцентом:
— Tu fais des bêtises, comme toujours...
Рози округлила глаза, а Оля с наслаждением закончила, слегка покраснев от удовольствия:
— Mais c'est mignon.
Рози прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться слишком громко.
— Ты офигеть какая шпионка. Он реально думает, что ты не врубаешься в его мимими-фразы?
Оля сделала невинное лицо:
— Ну да, я же маленькая, я ничего не понимаю. Вот и пусть так думает.
— Гениально, — фыркнула Рози. — У тебя талант к стратегиям. Через пару лет ты точно подвинешь его с трона самого загадочного в семье.
Оля посмотрела на Мариуса — тот стоял на расстоянии, скрестив руки на груди, и следил за съёмочным процессом, как будто забыл, что у него есть младшая сестра.
— Он просто делает вид, что холодный. А сам... — она снова шепнула, — mignon,(милый)как он сам и сказал.
Рози уже не сдержалась и прыснула со смеху, качнувшись назад на руках.
— Господи, это лучшее утро за всё время съёмок. —
Хоть оно было и самым первым.

— Всё, снято! — голос Энтони эхом прокатился по помещению, и он отодвинулся от монитора, хрустнув шеей. — Да-да, выдохните, эта кухня наконец покидает нас. Валери успешно ушла с ночёвки. Саар, браво, ты выглядела как человек, который действительно заваривает чай в чужом доме и надеется, что её пригласят снова.
Кто-то в углу захлопал, больше в шутку. Саар театрально поклонилась, проходя мимо оператора, тот сразу же выдал:
— Теперь завари уже мне, звезда ты наша, я тут с шести утра не ел и не пил.
— Перерыв! — громче повторил Энтони, игнорируя приколы. — Двадцать минут. Потом собираемся на основную сцену ночёвки. Актёры — морально готовьтесь, всё должно быть... натурально.
Он специально сделал паузу на слове, бросив взгляд на Лу и Мариуса.
Лу сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое волнение, не связанное с кофеином, которого он выпил уже две кружки. Мариус чуть приподнял бровь, как будто ловя этот взгляд, но промолчал.
— Команда — настройте комнату, подготовьте свет, микрофоны. Это должно быть камерно. Интимно. Мягко. Как будто мы действительно за кем-то подглядываем, — продолжал Энтони, уже переключаясь на тон настоящего полководца.
— Как всегда, — фыркнул оператор, поднимаясь с пола, где сидел, прижимая камеру к груди. — Ща ещё дырку в стене просверлим для реализма.
— Не надо дырку! — из другой комнаты раздался голос ответственного за локации.
Энтони махнул рукой.
— Всё. Разошлись. Кофе, вода, подышать, кто хочет — перекус. Только не теряйтесь. Через двадцать минут встречаемся у спальни Элиаса.

В комнате после объявления перерыва сразу оживилось: съёмочная команда завозилась с камерами, кто-то начал выносить штативы, кто-то потянулся к кофейнику у стены. Оператор, уронив свой микрофон на плед, с тяжёлым вдохом выпрямился и сообщил, что ему нужен "награду или хотя бы шоколадку".

Толпа зашевелилась, зажила своим небольшим хаосом. Кто-то потянулся за термосами, кто-то — к ближайшему пледу, кто-то сразу направился на улицу. Лу почувствовал, как плечо его едва задело — это Саар проходила мимо, снова бросив в его сторону короткую улыбку.
— Интимно, — передразнила она режиссёра и подмигнула. — Готовься, звезда.

У стены на подушках по-прежнему сидели Рози и Оля, увлечённо рассматривая уже третий по счёту рисунок. Девочка с горящими глазами демонстрировала ей нарисованного зайца, у которого был микрофон в лапках и бейджик "режиссёр".
— Это Энтони? — спросила Рози с улыбкой, чуть склоняясь ближе.
— Нет, это ты, — невинно заявила Оля.
Рози прыснула от смеха, погладила малышку по волосам.
— Тогда ты льстишь мне, Олечка. Я бы с этим микрофоном максимум себе по лбу попала.
Мариус стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к дверному косяку, наконец позволив себе выдохнуть. Он наблюдал за тем, как все постепенно расходятся, его взгляд не задерживался ни на чём, но в какой-то момент всё же остановился — на сестре и Рози. Те смеялись, склонившись над очередным листом бумаги, и на секунду в его лице промелькнуло что-то неуловимое: мягкость, что-то почти похожее на гордость. Но он тут же спрятал это за своей обычной отстранённостью и медленно отвернулся, направившись к выходу, по пути размяв запястья.
А Лу и Саар, закончившие свою утреннюю сцену, уже стояли у окна, в полутени, делясь наушниками. Саар что-то включила на своём телефоне — то ли плейлист, то ли голосовое сообщение, но Лу всё равно не особо слушал. Он рассеянно жевал кусочек гранолы из пакета, иногда кивая. В голове всё ещё крутились слова Энтони: «интимно».
Саар посмотрела на него сбоку:
— Эй, ты в порядке?
Лу кивнул, быстро сглотнув.
— Да, просто думаю... про ночёвку. Ну, сцену.
— А-а. — Она протянула «а» с видом человека, который знает больше, чем говорит. — Сцена, говоришь?
Лу почувствовал, как щёки предательски нагреваются, и моментально сунул в рот ещё кусок гранолы, чтобы избежать ответа. Саар рассмеялась и хлопнула его по плечу — лёгко, по-дружески.
— Ты милый, Лу Гуссенс. Расслабься. Всё снимется. Даже если и интимно.
Он слабо хмыкнул, но наушник всё же вынул, явно собираясь ненадолго выйти проветриться. Саар пошла за ним — не слишком близко, но с той лёгкой непринуждённостью, с какой она шла ко всем в этом проекте: с желанием быть ближе.
Позади них, Рози засмеялась так громко, что Оля гордо заявила:
— Это потому что заяц режиссёр, но на самом деле стесняется камер.
Рози выдохнула:
— Какой кошмар. Мы все тут зайцы, Оля. Ты — наш психолог.
И только где-то сбоку, на полу в тени, оператор мрачно пробормотал:
— Я заяц, у которого камера уже прирастает к плечу.

В этот момент Мариус — парень, как ледяной айсберг на солнце, даже когда внутри кипит, снаружи — стальной фасад, холод и дистанция, он неспешно направлялся к выходу, шаги ровные, будто он вальсирует с тенью, а не просто идёт по коридору съемочной площадки.
Но глаза его не могли оторваться от Саар и Лу — как две противоположности, что будто сразу нашли общий язык, словно давно знакомые. Саар — легкая, раскованная, с игривой улыбкой и блеском в глазах, а Лу — более застенчивый, немного растерянный, но в её компании — удивительно расслабленный и почти по-другому живой.
Мариус наблюдал за этой картиной с холодным интересом, но внутри что-то сжималось. Его, короля сдержанности, тихо бесило, что Лу настолько быстро открывается перед кем-то другим, что кто-то иной — уже умеет трогать его мир.
Он думал, что Лу — вообще такой парень, который со всеми на ура идёт на контакт, прям как будто родился с кнопкой «лайк» и «дружелюбие» на лбу. С Саар он такой лёгкий, раскованный, улыбается, болтает, чувствует себя уверенно и вообще в своей тарелке.
А с ним, Мариусом, наоборот — по его мнению, Лу какой-то неловкий, скованный, будто постоянно на грани «не хочу, но надо». Что он будто не может расслабиться и быть собой, что рядом с ним Лу будто теряется.
В общем, Мариус прям видел эту разницу как чёрное и белое, и это жутко бесило и даже слегка задело. Он думал: «Почему с остальными — все ок, а со мной он словно в броне?» И это ощущение, что он сам держит Лу на расстоянии, будто что-то не так с ними, с их взаимодействием.
Только проблема в том, что это всё было чистым Мариусовым замороченным восприятием, и реально — Лу просто аккуратен, неловок, и это отнюдь не из-за него. Но Мариус ещё не догадался, что именно эта неловкость — его слабое место, его настоящая уязвимость.
Короче, в его голове бардак: «Лу легко с кем угодно, а со мной — камень на душе». И это ещё один тихий вызов, который ему предстоит принять.

И это не было ревностью как обычно, а скорее чувством, будто он сам встал в стороне и теряет контроль.
И всё же, под этой внешней маской он ловил моменты — как Саар касается Лу легко, как он улыбается, а этот неловкий взгляд Лу, который вдруг казался не таким уж и неуклюжим.
Мариус даже не осознавал, что этот тихий внутренний зуд — не просто зависть или холодок. Это был первый намёк на то, что он сам захочет быть ближе, почувствовать эту тактильность и доверие, которую Лу так легко отдал другому.
Он вздохнул, чуть сжав кулаки, и вышел в коридор, но взгляд его ещё пару секунд оставался там, где смеялись и болтали Лу и Саар — два человека, которые, казалось, уже нашли то, что Мариус пока только начал понимать.

Рози уютно устроилась рядом с Олей, младшей сестрой Мариуса, которая уже вовсю была погружена в свои детские занятия — усердно водила карандашом по бумаге, то и дело нахмуриваясь, будто решая какую-то тайну. Рози с улыбкой наблюдала за малышкой, восхищаясь её сосредоточенностью и лёгкой непосредственностью, которая так сильно отличалась от взрослого мира вокруг.
В какой-то момент она заметила, что Саар и Лу стоят чуть в стороне, переговариваются тихо, но не приближаются к ним. Между ними чувствовалась какая-то неуловимая дистанция, будто они боялись побеспокоить или просто не знали, как включиться в этот спокойный момент. Рози сразу поняла, что если она не сделает первый шаг, эти двое так и останутся в тени, лишённые шанса почувствовать атмосферу, которую создаёт малышковая непосредственность.
Она улыбнулась и легко кивнула Оле, чтобы та не беспокоилась и оставалась на месте. Не хотела терять эту драгоценную близость с малышкой, но и видеть, как два её новых знакомых стоят словно скованы, тоже не могла. Медленно поднявшись, Рози громко и дружелюбно позвала:
— Эй, вы там! Подходите, не стесняйтесь, нам тут весело!
Саар и Лу мгновенно отреагировали, обменялись взглядом и, словно взяв себя в руки, подошли к Рози и Оле. Саар, как всегда, была более раскрепощена — улыбалась, вела лёгкий разговор, пока Лу, всё ещё немного неловкий, но уже менее закрытый, старался не упустить ни одного момента, наблюдая за малышкой и Рози.
Рози сразу же включилась в разговор, рассказывая Саар и Лу о том, что рисует Оля, как она любит изображать фантастических существ и невероятные истории, которые сама придумывает. Саар заулыбалась, а Лу, глядя на серьёзное лицо Оли и её порыв творчества, почувствовал, как вокруг них образуется что-то настоящее — что-то, что не нуждается ни в словах, ни в сложных объяснениях.
Оля, поначалу немного смущённая вниманием, постепенно расслабилась, даже позволила себе пару забавных шуток, которые рассмешили всех. Рози наблюдала за этой маленькой сценой и думала про себя: вот, наверное, именно такие моменты и делают съемочный день не просто работой, а чем-то живым, наполненным теплом и лёгкой магией.
И в этой простой компании, где взрослые и ребёнок безмятежно делились своим миром, казалось, что все преграды между ними исчезают, оставляя только искренность и взаимное любопытство.

Лу стоял чуть в стороне, но совсем рядом с Олей — младшей сестрой Мариуса. Это было первое такое близкое их взаимодействие. Он всегда чувствовал себя довольно легко рядом с детьми, но сейчас почему-то внутренне подобрался. Наверное, потому что она была её: Оля, сестра его, того самого Мариуса, с кем Лу теперь делил номер и... что-то еще, не до конца сформулированное. Он чувствовал, что всё как-то иначе — серьёзнее, хрупче.
Оля в это время сидела, рисуя с сосредоточенным видом, будто изображала нечто очень важное для мира искусства. Но её глаза то и дело скашивались в сторону, туда, где стоял Мариус. Лу это заметил. И не только он. Оля внимательно наблюдала за братом — не просто по-детски, а как будто фиксировала: вот этот человек — мой брат, но сейчас он какой-то другой. И это "другое" было связано с Лу.
Он чувствовал себя под микроскопом. Как будто она уже поняла больше, чем он сам. Улавливала взгляды, неловкости, ту неразрешимую химию, которую он сам до конца не осознал. Её брат, который обычно холоден, замкнут, всё держит на расстоянии — рядом с ним вдруг становился... мягче? Теплее? Лу не знал, как это назвать, но чувствовал. И Оля — тоже.
Она знала, что Лу и Мариус живут в одной комнате. Она видела, как брат смотрит на него иначе. И ей это было любопытно. Слишком уж это не походило на того Мариуса, которого она знала дома — строгого, собранного, отстранённого. Этот Мариус будто немного растаял, стал человеком из плоти и чувств, и вся причина этому — Лу.
Лу заметил, как она смотрит. И внутри у него появилось странное, тихое желание ей понравиться. Не как взрослый нравится ребёнку — а так, как будто от её молчаливого вердикта зависело нечто большее. И он впервые задумался: если сестра Мариуса так чутко всё считывает, то что же тогда сам Мариус чувствует рядом с ним?..

— Так, я не поняла, это запах пиццы? — вдруг вскинулась Рози, оторвавшись от Олиного рисунка и ловко подхватывая носом аромат, просочившийся с другого конца участка.
— Да! — подхватила Саар, обернувшись в сторону столиков, где уже выкладывали коробки. — Кто-то сказал «обеденный перерыв»?
— Я! — ответила Рози и тут же встала. — Так, кто-то должен добыть нам чай и пару кусков чего-нибудь не с ананасом.
Они переглянулись и обе одновременно посмотрели на Лу и Олю. Девочка уже не рисовала, а внимательно разглядывала Лу, будто собиралась нарисовать именно его.
— Присмотришь за ней? — чуть виновато, но с улыбкой спросила Саар, похлопывая Лу по плечу.
— Конечно, — тут же ответил он, машинально кивая.
— Всё, мы мигом, — пообещала Рози, хватая Саар за локоть. — Не смотри так, Оля, я не предам твой рисунок. Просто быстрое чаепитие в стиле «грабь, тащи, возвращайся».
Оля фыркнула, но кивнула — явно не возражая. Даже наоборот — будто бы была немного довольна тем, что осталась с Лу наедине. Это не было ни неловко, ни напряжённо — как будто всё так и должно было быть. Просто он, она, легкий ветер и остаточный запах краски, смешанный с травой и свежими булками из коробки.
— Они всегда такие болтушки? — тихо спросил Лу, слегка наклонившись к ней.
Оля пожала плечами и улыбнулась, скосив глаза в сторону, откуда ушли девушки.
— Особенно Рози. Саар ещё иногда может затормозить. Но когда вместе — уноси ноги, — с невозмутимостью взрослого эксперта заявила она, рисуя пальцем узоры на столе. — Они тебе нравятся?
— Кто? — не понял Лу.
— Они. Саар и Рози.
— Ну... да, они классные.
— Саар в тебя влюблена, — сообщила она просто, будто сказав: «Дерево зеленое».
Лу едва не поперхнулся воздухом, ошеломлённо уставившись на неё.
— Чего?
Оля только пожала плечами:
— Я просто наблюдаю. Я хороша в этом. Брату это не нравится.
— Твоему брату... эээ, Мариусу?
— Угу.
И снова эта невинная, но абсолютно прицельная улыбка. Лу почувствовал, как его уши слегка розовеют. Черт побери, она правда всё видела.

Лу на секунду завис, уставившись на Олю, будто она только что сообщила ему, что умеет разговаривать с призраками или читает мысли. И вообще — «Саар в тебя влюблена»? Это что, нормальная информация для семилетней?
Он выдохнул, откинувшись чуть назад на скамейке, и, улыбнувшись, покачал головой:
— Ты шутишь, да?
Оля сделала невинное лицо, как будто понятия не имела, о чём он.
— В смысле? — с абсолютно чистосердечным лицом спросила она.
— Ну... ты же прикалываешься, — Лу мягко усмехнулся. — Типа, ты слишком уверенно это сказала. Это вообще по-настоящему? Или ты просто так?
— Я всегда говорю то, что вижу, — спокойно ответила девочка и уставилась в небо. — Это не значит, что ты обязан верить. Но обычно всё так и выходит.
Он фыркнул, всё ещё не веря, и решил свернуть на более безопасную тему. Хотя, чёрт, безопасно ли оно вообще — обсуждать с сестрой Мариуса его самого?
— Ладно, — протянул Лу, — а почему ты сказала, что твоему брату это не нравится?
Оля прищурилась, будто тщательно выбирала, что именно можно говорить.
— Он просто... не любит, когда я что-то замечаю. А я замечаю. Особенно, когда это связано с ним.
— Например? — Лу почувствовал, как внутри всё сжалось. В голове всплыли утренние моменты: рука на его спине, взгляд из окна, лёгкое касание плеча. Но он же не мог — не мог — реально думать, что... Ну. В общем. Не мог.
— Ну, например, — начала Оля, глядя прямо в глаза Лу, — он всё утро смотрит на тебя так, будто ты ходячая загадка. Или шоколадка, которую он боится открыть, потому что, может, она окажется с изюмом.
Лу рассмеялся — неожиданно, громко, почти облегчённо. Она и правда была остра на язык.
— Слушай, ты точно семилетняя?
— Почти восемь, — обиженно фыркнула Оля, но с хитрой улыбкой. — И я не виновата, что взрослые ведут себя запутаннее детей.
Лу замолчал, чуть опуская голову. Она была права. Очень по-своему, но всё же. И, возможно, именно сейчас, рядом с этой неожиданно проницательной девочкой, он чувствовал себя... немного понятнее. Как будто кто-то, наконец, увидел его без всех этих щитов и волнений.
— Он правда такой с тобой? — вдруг спросил Лу, тихо.
— Кто?
— Твой брат. Такой... закрытый?
Оля кивнула, не раздумывая.
— Почти всегда. Но с тобой он... — она наклонилась ближе, почти заговорщицки, — он добрее. И тише. Не такой колючий.
Лу кивнул, будто складывал в уме какую-то сложную формулу. Но ничего не отвечал.
Потому что внутри, где-то под солнечным светом и шумом съёмочной площадки, росла маленькая, тёплая штука. Неопределимая. Но, кажется... настоящая.

Лу хитро прищурился, глядя на Олю, и чуть наклонился вперёд, облокотившись на колени, будто собирался рассказать ей секрет.
— Ну знаешь что, — начал он тоном, очень старающимся быть серьёзным, — ты, конечно, наблюдательная... — он вытянулся по-актерски, закатив глаза и спародировав её манеру говорить: — «Я всегда говорю то, что вижу». Пф. Ага. Очень убедительно. Мудрая девочка семи лет.
Оля фыркнула, закусила губу, пытаясь скрыть улыбку, но уже в глазах всё сияло.
— Но, между прочим, — продолжил Лу, делая вид, что перечисляет важные факты, — я тоже наблюдательный. Очень даже. Не только ты тут замечаешь, кто на кого как смотрит.
— Да? — насмешливо вскинула бровь Оля, будто вызывала его на баттл.
— Да, — уверенно кивнул Лу, — и вот что я тебе скажу... Может, тебе только кажется, что твой брат с тобой колючий.
— Ага, кажется, — пробурчала она, поджав губы.
— А вот я тебе говорю: так, как он смотрел сегодня утром... — Лу сделал паузу, нарочно поднимая бровь, и чуть тише добавил: — Теплее он ещё ни на кого не смотрел.
Оля вытаращила глаза, будто услышала что-то абсолютно невозможное, и даже слегка покраснела — не от смущения, а от шока. А потом медленно прижала ладошку к груди:
— Это сейчас было очень романтично, — прошептала она, будто боялась, что кто-то услышит.
— Это было честно, — так же тихо сказал Лу. Потом лукаво подмигнул. — Так что осторожнее там, следи за выражением лица, а то раскусим, кто здесь главный романтик на площадке.
Оля прыснула от смеха, наклоняясь вперёд, будто не могла больше сдерживаться. И всё казалось каким-то особенно лёгким — этот разговор, лёгкий ветерок, доносящий запах пиццы, и та тёплая тишина, в которой иногда слова вовсе не нужны.

Мариус вошёл в дом бесшумно, как всегда. Его высокий силуэт скользнул сквозь приоткрытую дверь почти беззвучно, и сначала он даже не двинулся дальше прихожей — замер, чуть наклонив голову, будто прислушивался.
Гулкий голос Саар доносился с кухни, она с кем-то спорила про ананасы на пицце. Где-то звякнула кружка. Потом — смех, скорее всего Рози. Она, кажется, заразительно хихикнула, перебивая всех сразу.
А вот в гостиной, ближе к окну, было тише. Теплее. Как-то... иначе. Мариус повернул голову — и сразу увидел.
Лу сидел на полу у небольшого низкого столика, одной рукой держал чашку, а другой жестикулировал, будто что-то объяснял. А рядом — Оля. Его младшая сестра. Та самая, которая, кажется, выучила целую школу "не подходи ко мне, я тебя не просила" по отношению ко всем, кто старше десяти лет. Она сидела рядом, поджав ноги, полностью повернутая к Лу. Смотрела на него широко раскрытыми глазами, что-то шептала в ответ, смеялась, прикрывая рот ладонью, и вообще выглядела так, будто на съемочной площадке появился её новый герой.
...Только вместо Рози рядом с ней теперь сидел Лу.
Мариус нахмурился. Не от злости. Скорее — от чего-то... странного. Неожиданного. Он не сразу понял, что за ощущение поселилось в груди. Будто шагнул в комнату, где оставил что-то своё, но не один. И теперь — чужой голос, чужая энергия, чужой смех. Лу.
Он чуть откашлялся, будто нарочно давая знать о своём присутствии. Но Лу не дёрнулся, не выпрямился резко, не попытался отстраниться от сестры. Только поднял глаза — и улыбнулся. Почти спокойно. Почти без подвоха. Почти... как будто ничего такого.
— А ты чё тут? — тихо спросила Оля, задрав голову к брату. — Мы как раз говорили про тебя.
Мариус приподнял бровь.
— Вдохновляли меня, — добавил Лу, наклоняясь к чашке. — На новые жизненные открытия.
— Оля умеет, — хмыкнул Мариус и только тогда сделал пару шагов ближе. Остановился, всё ещё стоя, немного нависая. Не давяще — просто из-за роста.
Лу чуть поднял на него глаза и будто замешкался на секунду, прежде чем снова улыбнуться. А Оля, обернувшись между ними, вдруг тихо фыркнула и сказала с нарочитым вздохом:
— Ну всё. Выглядело мило, пока ты не пришёл.
Мариус скрестил руки на груди и усмехнулся уголком губ.
— Это по-твоему не мило?
— Не знаю, — пожала плечами Оля. — Теперь вы оба притворяетесь, что всё под контролем.
Мариус поймал взгляд Лу. На долю секунды. Там что-то сверкнуло — может, тепло, может, неловкость, а может... что-то, что Мариус не хотел пока называть. Не здесь. Не сейчас. Не при сестре. Но, чёрт, он заметил.
— Пойду проверю, где чай, — пробормотал Лу, поднимаясь. — Саар и Рози что-то явно заныкали от нас.
И прежде чем Мариус успел что-то ответить, Лу уже прошёл мимо. Легко, чуть задевая плечом. И это почти ничего не значило. Почти.

Лу неспешно направился в сторону кухни, стараясь выглядеть максимально невозмутимо, но внутри всё же что-то подрагивало. Он чувствовал на себе взгляд — тяжелый, изучающий. Ну конечно, Мариус. Этот взгляд он уже начинал узнавать на вкус. Он почти слышал, как за спиной его взгляд будто шелестит по лопаткам, как ток.
Усилием воли Лу не обернулся. Только провёл рукой по затылку, немного взъерошив волосы — и нырнул за угол, к голосам Саар и Рози, где уже пахло пиццей и чаем.
Оля молчала пару секунд. Просто сидела, выжидая, пока брат наконец перестанет смотреть на то место, где только что стоял Лу.
— Ты, — начала она с той же прямотой, которая у неё в крови, — когда смотришь на него, глаза у тебя совсем не такие, как всегда.
Мариус, конечно, хотел сделать вид, что не понял. Или хотя бы отшутиться. Но это была Оля. Та, кто слишком много видела, слишком мало говорила и никогда не спрашивала просто так.
Он всё ещё стоял рядом, руки скрещены на груди, взгляд прикован к пустому проёму двери. Потом медленно перевёл глаза на сестру.
— Ты наблюдательная. Слишком.
— Это у нас семейное, — пожала плечами она, хитро щурясь. — Только ты ещё не признал.
Он хмыкнул. Не раздражённо — почти тепло. Потом опустился рядом с ней на пол, вытянув ноги вперёд. Её плечо тут же прижалось к его — она будто автоматически, почти неосознанно, искала тактильный контакт. Единственный человек, от которого Мариус никогда не отстранялся.
— Ты же понимаешь, что... это просто съёмки, — выдал он. Будто оправдывался. Хотя кому? Ей? Себе?
Оля кивнула. А потом повернула к нему голову и с какой-то удивительной взрослостью в голосе сказала:
— Всё, что «просто», не заставляет тебя вот так молча пялиться ему в спину.
Мариус усмехнулся. Один уголок губ дёрнулся вверх, но глаза остались серьёзными.
— Ты небезопасный собеседник, знаешь?
— Ты небезопасный брат, — парировала Оля и снова отвернулась к своим бумажкам. — А он тебе нравится. Сильно.
Мариус ничего не ответил. Только снова посмотрел на кухню, откуда уже слышался смех Лу.
Молчание между ними повисло плотное, как вата, но не гнетущее. Просто... наполненное чем-то новым.
И только тогда Оля тихо добавила, почти себе под нос:
— А с ним ты другой. Мне нравится.