Глава 3

Свинцовый груз за спиной. Так Банчан ощущал каждый свой шаг по пути к дому Чанбина. Он не звонил, не предупреждал. Просто появился на пороге в три часа ночи, с лицом, измождённым до предела, и запахом перегара, который не мог перебить даже холодный воздух.

Дверь открыл сам Чанбин, в растянутых спортивных штанах и с наушником на шее. Он не удивился.

— Заходи, — буркнул он, пропуская Банчана внутрь. — Выглядишь так, будто тебя через мясорубку прокрутили.

Квартира была спартанской: тренажёры, гири, бардак из бумаг на столе. Банчан рухнул на кожаном диване, сгрёб лицо в ладони.

— Он играет со мной, Бин, — его голос был хриплым, пробитым. — Этот ублюдок... Чонин. Он как тень. Я её чувствую, а схватить не могу.

Чанбин сел напротив, откручивая крышку с бутылки виски. Налил два стакана, один сунул в руку Банчану.

— Расскажи.

— Он звонит. Шлёт фотографии. Знает, где я живу. Гуляю. Собаку мою зовет по кличке. — Банчан залпом осушил стакан. Огонь в желудке притупил остроту, но не боль. — Он не просто убивает. Он... соблазняет. Тьмой. Заставляет смотреть в неё. И я смотрю. И мне... чёрт, мне интересно.

Чанбин присвистнул. — Осторожно, Чан. Такие мысли до добра не доводят. Ты детектив. Он — мясник.

— А что, если мясник видит в тебе скотину? — Банчан горько усмехнулся. — Я был у того психа, доктора Кима. Он лжёт. Глазами лжёт. И я уверен, он знает, куда делся мой напарник.

Они помолчали, допивая виски. Говорили о старом, о делах, о том, как Чанбин чуть не завалил карьеру из-за своей вспыльчивости. Но под всеми этими словами пульсировала одна мысль — Банчан на краю. И он падает.

---

Следующая остановка — квартира Хёнджина. Тот открыл дверь в шёлковом халате, с кистью в руке. На мольберте стоял незаконченный портрет — искажённое болью лицо в кровавых подтёках. Эстетика ужаса.

— Пришёл за порцией красоты? — хмуро поинтересовался Хёнджин, но впустил.

Они пили уже третий стакан дорогого шотландского виски. Банчан, пьяный и развязанный, разметался на бархатном диване Хёнджина.

— Он художник, твой «Композитор», — бормотал Банчан, глядя в потолок. — А я что? Грязная тряпка, которой вытирают его шедевры?

— Может, ты — холст? — тихо сказал Хёнджин, присаживаясь на край. — И он рисует на тебе что-то новое. Что-то, чего ты в себе боишься.

— Перестань, — Банчан с силой поставил стакан на стол. — Хватит этой ерунды про искусство. Он убийца.