Глава 15
Воздух в комнате стал тяжёлым, как свинец. Чонин стоял перед ними — Банчаном и прикованным к кровати Чанбином — его поза была расслабленной, но глаза горели холодным, безжалостным огнём. Он был готов разбить их мир на осколки.
— Вы хотите правду? — его голос был тихим, но каждое слово падало с весом гильотины. — Хорошо. Вы её получите. Всю.
И он начал говорить. Он не оправдывался. Он не просил прощения. Он просто излагал факты, как безжалостный архивариус зла.
Он рассказал о детдоме. Не просто о плохом обращении, а о систематическом, садистском насилии под видом «коррекции». О докторе Ким, который видел в нём идеальный чистый лист для своих экспериментов. О сенсорной депривации, когда его на недели запирали в звуконепроницаемой камере, пока сознание не начинало пожирать само себя. О электрошоках за проявление любых эмоций — страха, горя, даже радости. О «терапии» химической кастрации, чтобы убить в нём «девиантные импульсы».
— Он хотел создать идеального психопата, — голос Чонина был ровным, но в нём слышался лёгкий, металлический дребезг. — Существо, лишённое эмпатии, совести, страха. И у него получилось. Он выжег во мне всё человеческое. Оставил только холод и понимание одной простой вещи: боль — это единственный универсальный язык. Все его понимают.
Он посмотрел прямо на Банчана.
—Твой напарник, Банчан. Он был не первым. Он просто… оказался не в том месте и не в то время. Увидел то, чего не должен был. Я не убивал его. Мне было интересно наблюдать. Но доктор Ким, твой благодетель в белом халате, — его лицо искривилось в гримасе презрения, — устранил его. Как мусор. Чтобы скрыть свои эксперименты. Я позволил этому случиться. Потому что это было логично. Это вписывалось в картину мира, которую он же во мне и создал.
Чанбин лежал бледный, его ярость сменилась леденящим ужасом. Он смотрел на Чонина не как на монстра, а как на продукт чудовищной, бесчеловечной системы.
Банчан слушал, и с каждой фразой стена его ненависти давала трещину. Он видел перед собой не просто убийцу. Он видел изувеченного ребёнка, которого методично, годами, превращали в орудие. И в этой истории он узнавал отголоски собственной боли, собственного одиночества, той тьмы, что грызла его изнутри после потери напарника.
Чонин закончил. Он обвёл их безразличным взглядом.
—Вот и вся правда. Я — чудовище, созданное руками вашего святого доктора. Теперь вы знаете.
Он развернулся и вышел из комнаты, оставив их в гробовой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Чанбина.
---