Лесная территория.
Сознание вернулось с болью. Головной, раскатистой, тошнотворной. Я лежала в странной позе, придавленная чем-то мягким, но не тяжёлым.
Пыль. Её было так много, что я задохнулась, закашлялась, и боль пронзила рёбра. Я открыла глаза. Полумрак. Пыль висела в воздухе, медленно оседая. Лунный свет пробивался откуда-то сверху сквозь щели в груде обломков. Я была в ловушке, но не раздавлена. Какая-то плита образовала надо мной подобие козырька.
С трудом, скрипя каждым мускулом, я выбралась из-под груды тряпок и штукатурки, оказавшейся моим одеялом. Встать не могла — слишком низко. Поползла. Куда? Не знала. Тишина. Та самая, звенящая, мертвая тишина, которая наступает после катастрофы. Ни выстрелов, ни криков. Только далёкий треск остывающего металла.
Я проползла несколько метров, обходя острые обломки, и замерла.
Прямо передо мной, в луже лунного света, лежал он.
Том. Он был на боку, лицом от меня. Его тёмное пальто было покрыто белой пылью и тёмными, мокрыми пятнами. Одна его рука была неестественно вывернута. Он не двигался.
Мёртв, — пронеслась первая мысль. И странное, леденящее чувство пустоты пронзило меня, прежде чем я успела подумать о ненависти. Я поползла ближе. Медленно, осторожно, как к раненому зверю.
Он дышал. Дыхание было хриплым, прерывистым, но было. Жив. Я огляделась. Моя сумка! Она валялась в трёх метрах, полуприсыпанная, но целая. Я доползла до неё, рывком вытащила и вернулась к нему.
Открытый перелом левой руки — кость торчала из разорванной ткани, но кровотечение, слава Богу, не артериальное. Сотрясение, наверняка. Возможные внутренние повреждения. Ушибы, ссадины. Я промыла рану антисептиком, наложила шину из того, что нашлось под рукой — куска арматуры и бинтов. Он стонал, когда я вправляла кость, но не очнулся. Его лицо в лунном свете было бледным, уязвимым, без привычной маски холодной уверенности. Таким я его никогда не видела.
Закончив, я отползла, прислонилась к холодному бетону и просто смотрела на него, слушая его хриплое дыхание. Где все? Георг? Джейк? Маркус? Мёртвая тишина была страшнее любых звуков боя.
Не знаю, сколько прошло времени. Может, полчаса. Может, больше. Он зашевелился. Стон, попытка пошевелить рукой, гримаса боли. Его глаза открылись. Они были мутными, невидящими. Потом фокус нашёл меня. Он смотрел несколько секунд, не понимая. Потом понимание, и вместе с ним — та самая, знакомая усмешка, кривая, болезненная, но узнаваемая.