Ночной гость.
Я очнулась в комнате, которая могла бы быть обложкой дорогого журнала об интерьерах. Высокие потолки с лепниной, хрустальная люстра, тяжёлые бордовые шторы, антикварная мебель из тёмного дерева. Кровать, на которой я лежала, была такой огромной и мягкой, что в ней можно было утонуть. Всё кричало о деньгах, статусе, власти. И всё было чужим, холодным, враждебным.
Я села, пытаясь сообразить, что произошло. Последнее, что я помнила — выстрелы, крики, лицо Тома, искажённое яростью и болью, когда его скрутили. А потом — темнота и тряска машины.
Где Том? Жив ли он?
Сердце сжалось в ледяной комок. Я вскочила с кровати и бросилась к двери. Заперто. Конечно, заперто. Метнулась к окну — за ним была ночь, но в свете луны я увидела высокий забор с колючей проволокой и фигуры охранников, патрулирующих территорию. Бежать? Куда? Я в мышеловке.
На туалетном столике лежало платье. Красное. Шёлковое, длиной до пола, с тонкими бретельками. И записка: «Надень. Сегодня вечером ужин с семьёй». Почерк был аккуратным, каллиграфическим, но от него веяло таким же холодом, как от всей этой комнаты.
Семья. Какая к чёрту семья? Человек, бросивший меня в младенчестве, и сводный брат, который врал мне всю жизнь?
Я швырнула платье на пол. Села на кровать, обхватив голову руками. Мысли метались, как обезумевшие птицы. Том. Где он? Что они с ним сделали? Вальтер говорил о кресте, о мести. Том был ему нужен. Но нужен живой или мёртвый? Я не знала. И это незнание разрывало меня на части.
Я ненавидела себя за эту боль. За то, что переживаю о нём — о человеке, который держал меня в клетке, который манипулировал, который был врагом. Но после всего, после его признаний, после его рук на моих волосах, после того поцелуя под столом и того, как он закрывал меня собой под пулями... он стал чем-то большим. Чем-то, что я не могла объяснить.
Том, где ты?
Я просидела так, пока за окном не начало темнеть. В дверь постучали. Вошла женщина в строгом костюме, с холодным лицом.
— Мисс Вальтер, вам нужно одеться. Ужин через час.
— Я не пойду ни на какой ужин, — огрызнулась я.
— Это не обсуждается, — она даже бровью не повела. — Если вы не оденетесь добровольно, мне придётся позвать охрану. Они помогут. Вам это понравится меньше.
Я посмотрела на неё, на её непроницаемое лицо, и поняла — спорить бесполезно. Я подняла платье с пола. Оно было как живое — струящееся, опасное, кроваво-красное.
— Отвернитесь.