Эллис 13 лет назад
Это произошло, когда мне было четыре года. Я тогда попала в приют. Сама я не помню ничего: ни своих родителей, ни что произошло, ни как я оказалась здесь. Единственное, что мне известно, — из собственных документов. В примечании сухо, без намёка на сочувствие, написано: «В приют пришла сама, без документов и без личных вещей».
Вот так. А когда я подросла, одна из работниц приюта, тётя Марта, рассказала мне кое‑что ещё. Она говорила это шёпотом, оглядываясь по сторонам, будто боялась, что стены могут услышать:
— Когда ты появилась у нас на пороге, вся твоя одежда была в саже и крови. Ты не разговаривала — просто стояла и смотрела в пустоту, словно душа покинула твоё тело. Вызвали полицию, но те ничего не смогли найти: ни откуда ты, ни чья эта кровь, ни кто твои родители. Вообще ничего!
Так я осталась жить здесь. Только вот это место оказалось хуже ада.
Нас толком не кормили. Еду давали раз в день: какой‑то водянистый суп с плавающими капустными листьями или разваренную кашу, иногда — мутный компот. Очень редко — пару гниловатых яблок или сушёных груш, да ещё ломоть чёрствого хлеба. Мы помогали работникам приюта независимо от возраста — все без исключения работали: мыли холодные каменные полы, протирали пыль с ветхих шкафов, штопали старую одежду, превращая её в лоскутное безобразие. Те, кто постарше, помогали на кухне или трудились в запущенном саду, где росли кривые яблони и чахлый крыжовник.
А тех, кто отлынивал или не слушался, жестоко наказывали: били розгами до кровавых полос на спине, закрывали одних в тёмной чулане, лишали еды на сутки, нагружали ещё большим объёмом работы.
И вот, когда мне исполнилось шесть, в один злополучный день меня кто‑то запер в туалете. Душная, тесная каморка с затхлым запахом сырости. Я стучала в дверь, кричала, но никто не слышал — или делал вид, что не слышит. Из‑за этого я опоздала на обед. Естественно, мне никто не дал еды — и я ходила весь день голодная. Желудок сводило от голода, во рту пересохло, голова кружилась, а есть хотелось ужасно, до слёз.
Вдруг ко мне подошла Аннабель — добрая и отзывчивая девочка с веснушками на носу и косичками, заплетёнными розовыми ленточками. Она всегда делилась последним кусочком сахара и умела рассмешить даже в самый хмурый день. Она протянула мне три куска хлеба и тихо, заговорщицки, сказала, что спрятала их специально для меня. Её глаза светились добротой, и я поверила ей, поблагодарила и взяла хлеб.