II: Глава 8
Глава 8
Нумерология – мало признанный предмет. В сравнении с Прорицанием. Его посещают почти в два раза меньше, чем его такого, на первый взгляд схожего, коллегу.
Оминис Мракс был не единственным слизеринцем. К всеобщему удивлению, Нумерологию посещали ещё шесть учеников этого факультета, включая Имельду Рейес. По её виду казалось, что знание этого предмета должно дать ей какое-то неоспоримое преимущество перед кем-то. А потому она с особым высокомерием смотрела на Шарлотту Моррисон с Пуффендуя, когда та заходила в класс.
Схемы и таблицы для слепого волшебника были всё равно, что говорить с ним о картине. Но здесь у него были свои приспособления – объёмные. Благодаря чему он свободно ориентировался в теме урока, часто отвечал на заданные вопросы и недурно выполнял самостоятельные работы.
Но сегодня он был особенно тих.
Зачарованное перо записывало конспект за преподавателем, но то и дело замирало, когда мысли уносили Оминиса туда, откуда он никак не мог вырваться.
В тот самый момент. Момент его слабости.
Его прошибало холодным потом вновь и вновь. Он вновь и вновь вызывал в памяти то мерзкое вязкое чувство беспомощности и так складно идущую рядом с ним вину. Ему повезло. Он знал это. Ему так чертовски повезло. Ведь он прекрасно чувствовал, как ей было страшно. Чувствовал, как она немеет рядом с ним. Слышал, как дрожит её дыхание. И от этого раз за разом спрашивал себя:
«А если бы она не смогла?»
И сам себе отвечал:
«Моя помощь могла стать для неё концом.»
Слепота, никогда не угнетающая его так сильно, ясно и чётко обозначила ему, насколько он беспомощен. Насколько ничтожен в опасности. Насколько в опасности люди, которых он может попытаться защитить.
Насколько в опасности была Анна.
Её жизнь... Никто не смог бы понять, как ценна её жизнь. Никто, кроме них троих. Как тяжело она им далась, как много усилий, времени и боли было вложено, чтобы её сохранить. И из-за его бессилия она чуть...
...Что бы сказал Себастьян?
А Гвен?
А он сам?
Сестра Себастьяна. Его подруга детства, их с Себастьяном свет тех беззаботных дней. Такая близкая и родная тогда, но такая далёкая и новая теперь...
Такая... изменившаяся.
Этот громкий детский смех, сохранившийся с тех лет, звучал теперь иначе. Так громко, так живо, будто какие-то непередаваемые чары усиливали его, превращая во что-то живительное и светлое.
Эта её удивительная и такая непосредственная почти наивная наблюдательность. Неожиданная осторожность, которой раньше не было. Хрупкость, которую он тогда не замечал.