Глава 16: Охота с картой и каденция Грина или Несостоявшаяся серенада
- Совсем вылетело из головы! – хватаясь за голову, призрак оторвал её себе прокручивая в руке, прежде чем вернуть на место, - Как вас зовут, мисс?
- Алиса.
- Алиса.. Какое красиво имя! Имя для чокнутого, но и для гения! – Он громко рассмеялся, как-будо вспомнил шутку, но не успел поделиться, - Что-ж.. своего имени я не припоминаю, но можешь звать меня доктор Альберт Стэтхэм, хирург-стоматолог, не у дел, ха-ха!
Призрак доктора Стэтхэма, ибо именно так он представился, замер с призрачным пинцетом в руке. Его прозрачное лицо исказилось смесью недоумения и дикого профессионального интереса.
- Реплантация? Собственного, только что выпавшего зуба? - он произнёс это с придыханием, как алхимик, услышавший рецепт философского камня. - Но... это же нонсенс! Шансы приживления при таких условиях... непротокольные манипуляции... - Он замолчал, уставившись на окровавленный резец на ладони Алисы. Его взгляд стал острым, цепким, полностью сосредоточенным. Ребёнок молчал, так что пришлось говорить за двоих. А это он умел.
- Однако... ткань ещё жива... корень не сломан... - он бормотал себе под нос, кружа вокруг пациентки. - Девочка, вы гений! Безумный, но гений! Это вызов.
Внезапно он метнулся к своему шкафу с инструментами. Его полупрозрачные руки проходили сквозь стекло, и он извлёк оттуда несколько призрачных, мерцающих инструментов - иглу, нить, какой-то флакон с искрящейся жидкостью. - Шире! Откройте рот шире! - его голос приобрёл командные, уверенные нотки. Вся его чудаковатость куда-то испарилась, остался лишь чистый профессионализм, отточенный десятилетиями практики. - Не бойтесь, анестезия не потребуется. Нерв уже мёртв, а дёсны... хм... у вас удивительно живые дёсны! Прямо-таки цветущие!
Алиса, заворожённая, послушно откинулась в кресле и открыла рот. Операция была быстрой, точной и совершенно безболезненной. Его призрачные инструменты не причиняли боли, лишь лёгкое, холодное касание. Альберт оросил лунку на её десне и корень зуба той самой искрящейся жидкостью. Она пахла мятой и озоном и оставляла ощущение кристальной чистоты. Одно чёткое движение и зуб вернулся на своё место. Помощник протягивал инструменты доктору, иногда махая рукой в сторону лица специалиста. Доктор Стэтхэм прижал зуб с идеальным давлением, чтобы не повредить ткани и обеспечить перфузию. Его полупрозрачные пальцы ловко орудовали иглой с нитью, которой не было видно. Алиса лишь чувствовала лёгкое покалывание и тянущее ощущение, будто корень зуба опутывали невидимые паутинки, притягивая его к кости. Доктор откинулся, его очки блеснули. Он внимательно изучил свою работу, поворачивая её голову к свету.
- Идеальная окклюзия! - провозгласил он с торжеством. - Ни миллиметра разницы! Нить рассосётся сама... э-э... образно говоря, конечно. Призрачная нить для призрачного дантиста! Ха!
Он отступил, и его фигура снова стала немного размытой, вернувшись к своему болтливому, рассеянному состоянию. Алиса осторожно провела языком по зубу. Он сидел на месте, как ни в чём не бывало. Даже боль утихла, сменившись лёгким, прохладным онемением.
- Вам повезло, что вы не выплюнули его и не потеряли! - строго сказал доктор Стэтхэм, указывая своим прозрачным пальцем. - Зуб нужно было поместить в физиологический раствор или... в крайнем случае... в молоко! Да-да, молоко! Лучше всего - парное! - он снова ушёл в воспоминания, но на этот раз ненадолго. Призрак взглянул на яблоко, всё ещё зажатое в руке Алисы.
- А это... выбросьте. Или отдайте тому, кому оно нужнее. Мои яблочные дни, увы, позади. - В его голосе снова послышалась грусть. Он указал на дверь, ведущую из кабинета.
- Вам пора, Алиса. Ваша карта... она ведь ведёт дальше, да? - он вдруг подмигнул ей, и на миг в его глазах блеснула не призрачная, а самая что ни на есть живая догадливость. - И скажите там... тому, кто вас ждёт... что доктор Стэтхэм передаёт привет. И что его техника до сих пор вне конкуренции! - С этими словами он начал медленно растворяться, превращаясь в сияющую дымку, которая потянулась к его любимому шкафу с коллекцией. Алиса осталась одна. С целым зубом, странным ощущением прохлады во рту и новой тайной, которую нужно было разгадать. Она посмотрела на яблоко. Оно больше не манило её. Оно было просто напоминанием. Напоминанием о том, что даже в самом сердце кошмара можно найти помощь в самых неожиданных формах.
Вышитая карта в руке Алисы жила своей собственной жизнью. В обычных коридорах госпиталя она лежала смирно, нитки-улицы тускло светились в такт её шагам. Но стоило ей свернуть в узкий проход за палатой №317, как полотно вздрогнуло. Тонкие шёлковые нити натянулись, будто невидимая рука тянет их вперёд. Свет в них заструился ярче, пульсируя тревожным, синим огнём. Карта вибрировала на её ладони, как живое, напуганное существо, указывая путь. Алиса замерла, прислушиваясь. Она была охотницей, а карта - её ловчий пёс, учуявший дичь. Дичь в этом случае была правдой, спрятанной в стенах. Она шла на ощупь, доверяя дрожанию в руке больше, чем глазам. Карта вела её прочь от основных коридоров, в зону старых, заброшенных коммуникаций. Воздух здесь был гуще, пах пылью и старыми проводами.
В это же время, в своём кабинете наверху, Прокейн Грин сидел за роялем. Его длинные пальцы не касались клавиш. Они замерли в сантиметре над ними, и от этого в воздухе стояла вибрация - тихая, едва уловимая музыка напряжённых струн и ожидания. Он не умел петь. Его голос был создан для шёпота, угроз и ледяных, отточенных фраз. Но он мог сочинять. Музыка была для него математикой эмоций, архитектурой тоски. Сегодня он выстраивал новую мелодию. Она начиналась с низких, гулких нот - как шаги по пустому коридору. Затем врывалась тревожная, сбивчивая каденция - словно чьё-то бегущее, спотыкающееся сердце. А потом... потом должна была наступить тишина. Та самая, что наступает после падения. И из неё должен был родиться один-единственный, чистый и леденящий звук - звук обретения. Он не знал, что сочиняет саундтрек к побегу Алисы. Он просто ловил эмоции, что витали в стенах его владений, и переплавлял их в ноты. Его рука дрогнула, и мизинец всё-таки коснулся клавиши. Звук был нежным, печальным и бесконечно одиноким. Он замер, прислушиваясь к эху.
Где-то внизу, в это самое мгновение, карта в руках Алисы взвыла беззвучным воем. Нитки на ней сплелись в единую, ослепительно яркую точку, указывая на неприметную панель в стене, за которой скрывался ход в систему вентиляции. Охотница нашла свою добычу. А композитор, сам того не ведая, написал для этого момента идеальный звук. Алиса содрала с себя последние остатки древесного кокона - несколько засохших листьев, зацепившихся за бритые волосы, и обрывок коры на запястье. Они упали на пол вентиляционной шахты беззвучно, превратившись в прах. Она была легка, почти невесома, и её новое, отрощенное тело двигалось с призрачной ловкостью. Решётка вентиляции поддалась с тихим скрипом, точно так, как и предсказывала карта. Она откинулась, и Алиса выкатилась наружу, на мгновение ослеплённая не светом, а густой, бархатной тьмой. Пол под её ладонями был не холодным кафелем или линолеумом. Он был мягким, глубоким и... живым. Это был ковёр из самого чёрного бархата, поглощавший любой звук. Её босые шаги тонули в нём без следа. Воздух был спёртым, пах старыми книгами, пылью и дорогими духами, которые давно выдохлись, оставив после себя лишь горьковатый шлейф.
Она встала и огляделась. Коридор был широким, но уходил в темноту в обе стороны, теряя очертания. Стены были скрыты тяжёлыми, тёмными портьерами, а вместо светильников с потолка свисали массивные канделябры, но свечи в них не горели. Они были покрыты толстым слоем застывшего воска, словно их не зажигали десятилетиями. Карта в её руке затихла. Нитки погасли, будто их энергия иссякла, приведя её сюда. Теперь она была одна в этой давящей, безмолвной роскоши.
Она пошла вперёд, выбрав направление наугад. Бархат поглощал её шаги, создавая жутковатое ощущение, будто она парит, а не идёт. Время здесь потеряло смысл. Коридор казался бесконечным, петляющим в самом сердце госпиталя, как кишечник спящего чудовища. Иногда сквозь портьеры ей мерещились щели. Она заглядывала в них и видела то бальный зал, заполненный неподвижными, запылёнными фигурами в больничных халатах, застывшими в вечном танго, то библиотеку, где книги на полках были переплетены в человеческую кожу, а вместо букв на страницах были нанесены кардиограммы. Но самое страшное была тишина. Она была такой густой, что в ушах начинал звучать нарастающий гул собственной крови. Она прислушивалась, надеясь услышать хоть что-то - шаги монстра, музыку Руже, даже скрежет жуков-могильщиков. Но здесь был только бархатный мрак.
Алиса шла, казалось, вечность. Ноги начали ныть от непривычной мягкости покрытия, которое пружинило и не давало опоры. Отчаяние начало подбираться к горлу - холодное и липкое. Что, если этот коридор и есть её новая вечная тюрьма? Лабиринт без выхода и без цели?
И тогда она увидела впереди свет.Не ярый, не сиреневый. Тусклый, жёлтый, мерцающий, как одинокая забытая свеча. Он пробивался из-под одной из портьер, окрашивая бархат пола в болезненно-медовый оттенок. Сердце Алисы заколотилось. Это был признак жизни. Или ловушка. Но в этой бесконечной тьме даже ловушка была желанной целью. Девочка ускорила шаг, почти побежала к источнику света, её босые ноги бесшумно тонули в тёмном бархате, как в воде.
Бархатная бесконечность коридора внезапно упёрлась в массивную дверь из тёмного, почти чёрного дерева. На ней блестела латунная табличка с изящной, ядовитой вязью: «Д-р П. Грин. Неврология. Приём по обоюдному ужасу».
Рука Алисы сама потянулась к позолоченной ручке, но та не поддалась. Замок был сложным, а всех её ключей - и настоящих, и метафорических - больше не было. Они остались в морге, в кабинете дантиста, в её древесном коконе. Отчаяние, холодное и острое, кольнуло её под сердце. Она обернулась, готовая бежать обратно в безмолвный бархатный мрак, но путь преградили они. Из-под тяжёлых портьер, из складок бархата на полу выползли две огромные, блестящие сколопендры.
За дверью кабинета стихла музыка. Один-единственный, чистый и печальный звук замер в воздухе и растаял. Наступила звенящая тишина, куда более страшная, чем бархатный мрак. Алиса услышала, как внутри скрипнуло кресло. Медленные, размеренные шаги приблизились к двери. Они были такими же тихими, как её собственные, но каждый из них отдавался в её костях тяжёлым, гулким ударом. Сколопендры замерли, их усики напружинились. Они чувствовали хозяина. Дверь не распахнулась. Вместо этого из щели под ней выползла тень. Не просто отсутствие света, а густая, маслянистая субстанция, которая потекла по бархату пола, обтекая её ноги, плетённые сколопендрами. Тень поднялась, сформировавшись в высокую, худую фигуру без лица, без маски. И из этой тени прозвучал голос Грина. Спокойный, безразличный, без единой ноты удивления.
- Алиса. - Он произнёс её имя не как вопрос, а как констатацию факта. Как диагноз. - Я не помню, чтобы назначал тебе сеанс на сегодня. Или... это ты решила стать моим личным критиком? Моя скромная музыка так взволновала твою нежную психику?
Тень Грина колыхнулась, и из неё возникла его рука - бледная, с длинными пальцами. Он не стал открывать дверь. Он просто провёл пальцем по её поверхности, и дерево всколыхнулось, как вода, позволив ему пройти сквозь себя. Он шагнул в коридор, оставив дверь нетронутой. Он выглядел... расслабленным. Его обычно напряжённые плечи были опущены, а в глазных падинах, обычно ледяных, плескалась странная, усталая усмешка. От него пахло холодным ветром, свежей землёй и чем-то металлическим - знакомым запахом тоннеля смерти.
- Шпрутя. Туня. Отпустите нашу гостью, - его голос прозвучал приглушённо, но сколопендры отреагировали мгновенно. Они разомкнули кольца вокруг её ног и с тихим шелестом скрылись в складках портьер, будто их и не было. Грин внимательно, почти с научным интересом посмотрел на Алису. - Кажется, ты прошла долгий путь. И... претерпела некоторые метаморфозы, - он уловил остатки коры на её запястье и чуть заметное зелёное свечение под кожей. В его падинах вспыхнул не грубость, а любопытство коллекционера. - Заходи. Ты заслужила передышку. Или... экскурсию. - Он повернулся и снова растворился в двери. На этот раз она осталась открытой, приглашая её в своё логово.
Кабинет Грина был таким, каким она его запомнила: высокие стеллажи с книгами и заспиртованными образцами, массивный рояль и тяжёлый письменный стол. Но сегодня в воздухе висела не угроза, а странное, почти домашнее спокойствие. На рояле стоял стакан с тёмно-красной жидкостью, от которой пахло медью и гранатом.
- Не бойся их, - Прокейн Грин кивнул в сторону портьер, где притаились сколопендры. - Шпрутя обожает, когда чешут за вторым сегментом. А Туня... Туня просто любит тепло. Они кусаются, только если я прикажу. Или если очень голодны. - Он произнёс это с той же лёгкостью, с какой кто-то другой мог бы сказать «котик любит, когда его гладят по животику».
Он подошёл к роялю и провёл рукой по клавишам, не нажимая их.
- Я почти закончил. Осталось найти... завершающий аккорд. - Он сел на табурет, повернувшись к гостье спиной, абсолютно беззащитный и уверенный в своей власти одновременно. - Присаживайся. Если хочешь. Или не хочешь. Можешь смотреть в окно. Вид, правда, так себе... в основном кирпичная стена и вороны. - Алиса стояла посреди кабинета, разрываясь между яростью, страхом и ошеломляющей, абсурдной обыденностью происходящего. Этот монстр, этот тюремщик, только что предложил ей погладить своих ядовитых многоножек и теперь размышлял о музыке, как рассеянный композитор. Боль от всех его игр, голод, усталость - всё смешалось внутри в клубок, который душил её. Она ненавидела его. Но в этом ненависти не было места действию. Только оцепенение.
А Грин уже забыл о ней. Его пальцы коснулись клавиш, и в тишине кабинета родилась новая, тревожная и прекрасная мелодия. Он искал тот самый аккорд. Аккорд, который звучал бы как освобождение и приговор одновременно. Он был сыт. Он был спокоен. И поэтому - опаснее, чем когда-либо. Пальцы Грина коснулись клавиш. Первые ноты полились тихо, как первые капли дождя по стеклу. Это была не его обычная мрачная импровизация, а что-то узнаваемое, переплетённое с его собственной тоской - «Сентиментальный вальс» Чайковского, но пропущенный сквозь призму вечного холода Вэйверли-Хиллз. Мелодия была неузнаваемо искажена. Правая рука выводила узнаваемую, щемящую тему, но в миноре, замедленном до темпа похоронного марша. Левая рука аккомпанировала не аккордами, а низкими, гудящими кластерами, звучавшими как нарастающий гул в голове, как тревога, которую нельзя выразить словами. Это было одновременно прекрасно и невыносимо грустно. Алиса, всё ещё сжавшаяся от злости и страха, почувствовала, как её мышцы непроизвольно расслабляются. Слёзы, которых она не могла выплакать от боли, сами навернулись на глаза от этой музыки. Она ненавидела его за то, что он может создавать такую красоту, оставаясь монстром.
Шпрутя и Туня, словно загипнотизированные, поползли прочь, в свой тёмный террариум, свернулись в блестящие клубки и замерли. Грин, увлечённый, как-будто закрыл глаза. Он чувствовал музыку всем своим существом. Он искал тот самый финальный аккорд. И в порыве несвойственного ему эмоционального порыва он... запел. Вернее, попытался. Из его горла вырвался не звук, а низкое, глубокое рычание. Гортанное, дребезжащее, лишённое всякой мелодики, оно было похоже на скрежет камней под землёй, на предсмертный хрип. Это был звук абсолютно, дико несовместимый с утончённой грустью вальса. Абсурдность происходящего была настолько оглушительной, что у Алисы не выдержали нервы. Из её горла вырвался короткий, сдавленный смешок. Он прозвучал как выстрел в звенящей тишине, последовавшей за кощунственным рыком. Музыка оборвалась. Грин замер, его пальцы повисли над клавишами. Он медленно повернул голову и посмотрел на Алису. В его лице не было гнева. Было шокированное непонимание, как у учёного, столкнувшегося с аномалией, нарушающей все законы физики.
Алиса в ужасе вжалась в кресло, зажав рот ладонями. Она только что рассмеялась над существом, которое могло разорвать её на части одним движением брови. Они замерли в гробовой тишине, глядя друг на друга - девочка, обливаясь холодным потом, и монстр, впервые в жизни испытавший жгучую неловкость. Первым опомнился Грин. Он медленно, очень медленно отвёл взгляд и с неестественным вниманием стал разглядывать собственные пальцы. - Кажется... - его голос прозвучал приглушённо и, чёрт побери, с нотками смущения. - ...вокал не моя сильная сторона. - Он просидел так ещё несколько минут. А когда развернулся в сторону ребёнка, то-ли спросить, то-ли сказать, в ответ на его гримасу - получил громкий плачь. Алиса соскочила с предложенного ей кресла и убежала. Грин замер у рояля. Его пальцы всё ещё висели над клавишами, застывшие в немом аккорде. В ушах звенела тишина, разорванная сперва её смешком, а теперь - отчаянным стуком убегающих пяток по бархату коридора. Он медленно повернулся и смотрел на распахнутую дверь. Его острый, всё схватывающий ум, способный на лету вычислять дифференциальные уравнения и раскладывать по полочкам чужой страх, впервые дал сбой. Логическая цепочка рассыпалась. Алиса издала звук, обозначающий положительную эмоцию – смех. Он прекратил действие, вызвавшее эту эмоцию - пение, чтобы не мешать. Она продемонстрировала признаки крайнего негатива - это слёзы, паника, бегство.
Биология человека неисправимо иррациональна. Особенно женская. Возможно, это побочный эффект метки пики? Или её уникальный медицинский случай? Требует изучения. Он сделал шаг к двери, чтобы вернуть её для немедленного обследования, но остановился. В его памяти с обидной ясностью всплыло это жалкое, дребезжащее рычание, сорвавшееся с его горла. Смущение - редкая и неприятная эмоция - сковало его. Нет. Не сейчас. Он резко щёлкнул пальцами. Дверь захлопнулась сама собой, отрезая его от внешнего мира. Грин вернулся к роялю, сел и уставился на ноты, но больше не видел их. Он видел её испуганное лицо, сжавшееся после того самого смешка. Загадка. Самая раздражающая из всех.
Алиса мчалась по коридорам, и странное дело - галлюцинации отступали. Сиреневый свет не мерцал, стены не дышали, из-за углов не показывались тени с иглами. Её панический, животный ужас был настолько силён и реален, что выжег собой все навязанные кошмары. Её собственный ад оказался сильнее гриновского. Она влетела в свою палату, захлопнула дверь и прислонилась к ней, судорожно глотая воздух. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. А потом волна тошноты накатила стремительно и неотвратимо. Девочка бросилась к раковине, но её вырвало прямо на пол. Сначала сладковатой мякотью того самого яблока, а потом - жёлчной, горькой пустотой. Её тело выворачивало наружу всё - страх, ярость, отчаяние, остатки древесного кокона и ту самую, дикую несправедливость происходящего. Алиса рыдала, давясь слезами и рвотой, цепляясь руками за холодный фаянс унитаза. Это было очищение. Примитивное, физиологическое, но необходимое. Когда спазмы прекратились, она, обессиленная, отползла и прислонилась к стене. Во рту было горько и противно, но на душе... на душе стало пусто и тихо. Как после бури. Она была одна. В своей палате. В своём аду. Но это был её ад. И сейчас этого было достаточно. Она обхватила колени руками и закрыла глаза, больше не в силах бороться.