Глава 22: Молчание ягнят
36 дней до Рождества. За окном падал мелкий, колючий снег, но он не нёс с собой ни уюта, ни ожидания чуда. Он был просто ещё одной формой серости, ещё одним барьером между ней и миром снаружи. Алиса сидела на кровати, поджав колени, и чувствовала странное, навязчивое щемление где-то в висках. Не в сердце - оно давно замерло и лишь изредка сжималось от страха. Это было ощущение в самой голове, будто за тонкой костяной стенкой шевелится чуждая, забытая мысль. Обрывок памяти, тень лица, обронённое слово - она не могла поймать его, но оно терзало её изнутри, как заноза в сознании. Девочка с удивлением ловила себя на том, что её порыв бежать куда-то притупился. Его место заняла серая, привычная рутина: визиты врачей, тихие разговоры с Бетси, редкие, осторожные встречи с призраком дантиста. Как будто у неё появились… обязательства. Слабые, как паутина, но они были. И это пугало её больше, чем открытая угроза.
Нельзя заставить себя полюбить тюрьму из-за мелочей, - сурово напоминала она себе, сжимая кулаки. Никакая мнимая доброта Грина, никакие угощения Джузеппе не могли стереть главного: это была тюрьма, а она - пленница. И ничто не могло помешать ей бороться. Стоило лишь не забывать об этом. Алиса открыла блокнот и принялась выводить на пожелтевшей странице последние штрихи - контур руки в мучной пыли и силуэт булки. Эти зарисовки были её талисманами, доказательствами, что даже в аду встречаются островки чужой, но искренней доброты. Они помогали ей быть чуточку смелее. Взгляд её упал на пол, в щель между стеной и тумбочкой. Туда, где прятала своё главное сокровище. Соскользнув с кровати, на ощупь она достала невзрачную картонную коробку из-под медицинских перчаток. Внутри, на бархатной подкладке, лежали ключи. Всё, что она собрала за время своего заточения. Большие и маленькие, ржавые и блестящие, простые и причудливые. Они лежали тяжёлой, холодной горстью. Каждый был молчаливым обещанием. Обещанием другой двери, другого пути, другой жизни. Алиса взяла в руки ключ-кролика, и его холодный металл обжог ладонь. Нет, она не смирится. Она просто собиралась с силами. А эти ключи, этот блокнот, эта тихая ярость внутри - были её оружием. И 36 дней до Рождества - это 36 дней, чтобы найти замок, который подойдет к одному из них.
Странный, тонкий плач прорезал тишину, заставляя Алису вздрогнуть и уронить ключ. Он был до жути похож на детский - тот самый, безутешный и беззащитный, что цепляется за душу и не отпускает. На сердце лёг ледяной, неприятный осадок. Она метнулась к окну, вцепилась пальцами в холодную раму, вглядываясь в сумеречный двор. Снег лежал нетронутым, ослепительно-белым и абсолютно пустынным. Ни следа, ни тени, ни малейшего движения. Только ветер гнал по его поверхности поземку, словно насмехаясь над её тревогой.
«Показалось, — сжав виски, прошептала Алиса. — Просто показалось...»
Она попыталась вернуться к ключам, разложить их по размеру, по форме - любое действие, лишь бы заглушить нарастающую панику. Но мысли путались, ускользали, как рыбы в мутной воде. И тут плач раздался снова. Ближе. Громче. Пронзительнее. В нём слышалась настоящая, животная тоска. Алиса снова бросилась к окну, прильнула лбом к стеклу, замёрзшие пальцы побелели от напряжения. И снова - ничего. Только бесконечная белизна, давящая своей пустотой.
«Я схожу с ума, — с ужасом подумала она. — Грин добился своего. Его игры сводят меня с ума».
Но на третий раз, когда жалобный звук снова пополз по стенам палаты, уже прямо под окном, Алиса не бросилась к стеклу. Вместо этого она прижалась спиной к стене рядом с окном, поджав колени. Она затаила дыхание, превратившись в один большой, напряженный слух. И ждала. Потому что знала, что звук повторится. И на этот раз будет готова. Она выглянет молнией, чтобы поймать призрак, который смеется над ней, или же окончательно убедиться в своём безумии.
Когда пронзительный плач раздался снова, прямо под окном, Алиса выпрямилась как пружина и, цепляясь за подоконник, с силой прижалась лицом к ледяному стеклу. И увидела его. Посреди белого, безжизненного поля, словно рожденный из самого снега, стоял одинокий ягнёнок. Его кудрявая шёрстка была укутана свежим снежным слоем, превращая его в живой, дрожащий сугроб. Он поднимал свою маленькую мордочку к мрачному зданию госпиталя и плакал - тем самым жалобным, младенческим криком, что разрывал душу. Алиса свела брови. Его же не было... Возможно, он сливался со снегом, этот живой снежок, но теперь она видела его совершенно отчётливо. И это зрелище рождало не умиление, а леденящий ужас. Почему ягнёнок? Здесь, в этом проклятом месте? Один, без отары, без пастуха? Его крик был слишком человеческим, слишком полным тоски, чтобы быть обманом. И глаза Алисы, уже наученные отличать галлюцинации Грина от жуткой реальности Вейверли-Хиллз, не могли ошибаться. Это было реально.
И тогда с ней случилось то, что случалось всегда: мысль отступила перед порывом. Она забыла про холод, про опасность, про всё на свете. Внутри неё что-то щёлкнуло - тот самый инстинкт, что когда-то гнал её по следу кролика. Девочка сорвалась с места и пулей вылетела из палаты. Босые ноги понесли её по ледяным коридорам, обжигая холодом. В ушах стучало: «Медсёстры схватят, Руже поймает, ключи украдут, пока меня нет!» Каждый поворот, каждый шёпот за спиной был пыткой. Но она уже не могла остановиться. Вид одинокого, плачущего существа в этом белом аду был сильнее страха. Это была не просьба о помощи. Это был зов. И она уже была в его власти. Выбежав на морозный воздух, Алиса, почти не чувствуя ледяного камня под босыми ногами, метнулась к тому месту, где только что видела ягнёнка. Задний двор госпиталя был пустынен. Снег лежал нетронутым одеялом, без единого следа. Ни копытцев, ни вмятин.
«Ушёл... или его завалило», — пронеслось в голове, и сердце сжалось от жгучей жалости. Не думая о холоде, она упала на колени и принялась разгребать снег голыми руками, сметая его в бессильные горки. Пальцы быстро онемели и покраснели, но она не останавливалась, одержимая мыслью, что под этим белым саваном бьётся маленькое, тёплое сердце. И тогда плач раздался снова - прямо у неё за спиной. Алиса резко обернулась. Он был здесь. Всего в нескольких шагах. Его круглая, тёмная бусинка-глаз смотрела на неё, а изящные ножки были погружены в снег по колено. Он не пытался убежать, лишь изредка вздрагивал и издавал тот самый душераздирающий, младенческий звук. Осторожно, словно боясь спугнуть мираж, Алиса подошла ближе. Она отряхнула замёрзшие ладони о свой халат и медленно протянула руку. Ягнёнок позволил прикоснуться к своей курчавой шёрстке. Она была удивительно тёплой и живой. Алиса приобняла его, прижавшись щекой к боку, чувствуя под пальцами частое, трепетное биение сердца. Оно было реальным.
«Тебе же холодно, — прошептала она, а её собственные зубы начали отбивать дробь. — Нужно найти тебе дом».
Её взгляд метнулся по территории, ища укрытие, и вдруг зацепился за тёплое сияние вдали. Никогда раньше она не замечала этого места - невысокого здания с тёмными окнами и покосившимся забором, скрытого от её палаты выступом больничной стены. Старый амбар. Он выглядел заброшенным, но в его облике была некая притягательная тайна.
«Может, ты оттуда?» — подумала Алиса, сжимая в окоченевших пальцах тёплую шерстку ягнёнка. Решение пришло мгновенно. Нужно было добраться туда. Спрятать его. Спасти хоть кого-то в этом проклятом месте, даже если это всего лишь безмолвное животное. Взяв себя в руки, она сделала шаг в сторону амбара, увлекая за собой своего необычного, плачущего спутника. Она повела ягнёнка к амбару, прижимая его дрожащее тельце к своим окоченевшим коленям. Каждый шаг по сугробам давался с трудом, снег царапал голые ноги, но Алиса наклонялась, пытаясь хоть как-то укрыть малыша от колючего ветра своим тонким халатом. Он же не виноват, что оказался здесь, в этом ледяном аду.
Дверь амбара скрипнула, пропуская их внутрь. Воздух был густой, тёплый и плотный, пахнущий сеном, навозом и молоком. Приглушённое мычание и фырканье доносилось из темноты. Алиса провела ягнёнка в ближайший загон, где толпились другие, такие же белые и кудрявые. Они прижались друг к другу, но, присмотревшись, Алиса увидела это - застывший, немой ужас в их тёмных, влажных глазах. Они не радовались теплу, они затаились в нём. Почему? Жаль, они не могли рассказать. Её взгляд скользнул по стенам. На гвоздях висели не только упряжки и вёдра, но и толстые кожаные ремни, и тяжелые, тускло блестящие на ощупь топоры. Орудия труда, знакомые по книжным иллюстрациям, но здесь, в полумраке, они выглядели иначе - как инструменты некоего мрачного ритуала.
Покидая амбар, Алиса ощущала странную смесь облегчения и тревоги. Она была рада, что спасла ягнёнка, что прикоснулась к его живой, тёплой шерсти - и это ощущение было таким новым и острым, что пальцы будто помнили каждый завиток. Но покой животных не был мирным. Он был вымученным, полным затаённого страха. Вернувшись в палату, она дрожала от холода, но мысли её были заняты другим. Она могла бы стащить из кладовки несколько старых одеял. Отнести их в загон, чтобы ягнятам было мягче лежать. Эта простая, детская мысль о заботе вдруг отвлекла её от навязчивой идеи о побеге. На какое-то время у неё появилась другая цель - маленькая, но настоящая. Возможно, именно так и выглядело спасение в Вейверли-Хиллз - не грандиозный побег, а тихая война с жестокостью, одно одеяло за раз.
Блуждание по незнакомым этажам поглощало Алису с головой. Она заглядывала в полуоткрытые двери, видя за ними пустые палаты, заваленные старым оборудованием комнаты или тёмные, молчаливые кабинеты. Кладовая казалась миражом - всезнающим, но недоступным. Она уже собиралась свернуть в очередной коридор, когда её окликнули.
— Юная леди.
Голос был сухим и усталым, безразличным, как пыль на подоконнике. Перед ней стоял пожилой врач. В одной руке он сжимал пачку исписанных бланков, в другой - потрёпанный журнал с кроссвордами, словно эти два предмета олицетворяли всю его жизнь - рутину и попытку забыться. Его взгляд, запавший и потухший, скользнул по ней.
— Вы как раз вовремя. Проходите в кабинет, сверим анализы, — он не спрашивал, он констатировал. Его интонация не оставляла пространства для спора; в этой усталой апатии была своя, давящая сила.
Алиса молча кивнула, чувствуя, как привычный комок страха подкатывает к горлу. Противиться было бесполезно. Она покорно зашагала рядом, её босые ступни бесшумно скользили по холодному линолеуму в такт его тяжёлым, размеренным шагам. Идя чуть сзади, она невольно уставилась на его шею, на участок кожи между воротником халата и седыми затылочными волосами. Там, словно пролитые чернила, расплывалось чёрное пятно. Сначала она подумала - клякса. Но форма была слишком правильной, слишком знакомой. Острый, хищный наконечник, направленный вниз. Метка Пики.
Девчонка замерла внутренне. Она давно не видела их так открыто. К примеру, Бетси тщательно скрывала свою метку под слоем пудры, другие, должно быть, делали то же самое, нося свой стыд и страх под одеждой. Этот же человек носил её как нечто само собой разумеющееся. Не как клеймо, а почти что как знак различия, как мрачное украшение, вплетённое в саму плоть. Это было одновременно отталкивающе и гипнотизирующе. Значит, Грин был здесь, совсем рядом, его незримая печать лежала на этом старом, уставшем враче, как и на всех остальных. И она, Алиса, была следующей в этой очереди. Врач молча протянул Алисе стерильную баночку, сухим пальцем ткнув в сторону противоположной двери с табличкой «ЗАБОР КРОВИ». Механически взяв стеклянный цилиндр, она направилась в туалет. Воздух там был спёртым, пахло хлоркой и сыростью. Просеиваясь сквозь грязное окно, свет ложился на ряд кривых, отслаивающихся зеркал. Её собственное отражение - бледное, испуганное - казалось единственной живой субстанцией в этом царстве упадка. Раковины, унитазы, вёдра для отходов - всё было тусклым, безжизненным, еле дышащим. Устроившись в кабинке, Алиса автоматически выполнила процедуру, её разум был пуст и покорен. И вдруг, словно молния в кромешной тьме, мысль пронзила её: «Ягнята».
Как она могла забыть? Теплота шерсти под пальцами, немой ужас в их глазах - всё стёрлось, будто губкой, под давлением больничной рутины. Если она способна забыть о чём-то столь важном за несколько минут, что ещё выпало из её памяти? Вчера? Позавчера? Целые пласты её собственной жизни? Жуткое, леденящее душу осознание сковало её хуже любого холода. Выйдя, Алиса поставила баночку на стол для анализов, прилепила этикетку и, не поднимая глаз, поплелась к кабинету для забора крови. Но за несколько шагов до двери инстинкт пересилил покорность. Она резко свернула в боковой коридор. Этот порыв свободы длился мгновение. Чьи-то сильные руки сзади схватили её за плечи и запястья. Она забилась, но её, почти отрывая от пола, грубо затащили в ярко освещённый кабинет и усадили в металлическое кресло. Перед ней возникла фигура в белом халате, его лицо скрывала медицинская маска и огромные, бездушные очки, напоминавшие оптический прибор. Алиса отчаянно рванулась, отодвигаясь, но её движения были тут же парализованы щелчками ремней, плотно пристегнувших её к креслу. Она задышала чаще, сердце заколотилось в горле, всё существо протестовало против этого плена. Врач, не говоря ни слова, достал шприц. Длинная игла блеснула под люминесцентными лампами. Он просунул два пальца в кольцо поршня, демонстрируя полный контроль, и медленно, с невыносимым, хирургическим спокойствием поднёс остриё к её коже. Укол был болезненным и намеренно неторопливым. Холодная, чужая жидкость стала заполнять её вену.
И Алиса ощутила это - её тело перестало подчиняться. Мускулы обмякли, кости, будто растворились. Она превратилась в мешок с плотью, тяжёлый, бесформенный и беспомощный. Детский кошмар о полной утрате контроля над собственным телом стал реальностью в стерильной комнате с безликим человеком в маске. Этот отстранённый, механический протокол, выполняемый с леденящей душу точностью, был хуже любой грубости. Алиса, парализованная препаратом, могла лишь наблюдать, как её собственное тело превращается в объект, в набор процедур.
«Идентифицировали пациента». Безликий голос за маской зачитал её имя и номер палаты, не глядя на саму пациентку, словно сверяя данные на бездушном ярлыке. Её согласие было фикцией, тихим внутренним воплем, который никто не слышал.
«Обработка области венепункции». Холодный антисептик размазали по коже её локтевого сгиба двумя стерильными салфетками. Движения были чёткими, эффективными. Пальцы в перчатках надавили на её руку, отыскивая вену, и Алиса почувствовала, как под кожей пульсирует её собственная кровь - единственное, что ещё оставалось живым и неподконтрольным в этом кошмаре.
«Введение иглы в вену». Вторая игла, тоньше и острее, вошла в подготовленную кожу. Тот же безбожный угол, то же методичное движение. Алиса чувствовала, как сталь рассекает плоть и проникает в упругую стенку сосуда. Это была не просто боль, это было проникновение, осквернение её последнего рубежа.
«Заполнение пробирок». Самый сюрреалистичный этап. Тёмно-алая кровь, её кровь, медленно потекла по прозрачной трубке, чтобы наполнить ряд стеклянных пробирок, выставленных на подставке. Они стояли, как солдаты, готовые принять в себя частичку её существа.
Туман в голове Алисы был густым и вязким, но обрывки диалога, долетевшие из-за двери кабинета, впивались в сознание, как раскалённые иглы.
— ...образцы нужно маркировать не номерами, а кодами. «С-14» для тощих, «Б-9» для тех, кто покрепче. Покупатели делают различие.
Голос был лишён всякой врачебной интонации. Это был голос кладовщика, ведущего учёт товара.
— Нас спалят, — пробормотал другой, более молодой и нервный. — Кто-то да заметит, что палаты пустеют.
— Заметят? — фыркнул первый. — Да кто здесь считает? Главный по кличке «Доктор» сам не свой от своей девочки. Остальные - либо призраки, либо марионетки. Мы здесь хозяева, пока он в своих фантазиях копается.
Алиса, прислонившись лбом к холодной стене, замерла. Её тело было слабым, кровь стыла в жилах, но от этих слов её бросило в ледяной пот. Она была не пациентом. Она была... образцом. Серой массой, как они сказали.
— ...лошадиную дозу вкололи, так даже лучше, — продолжал первый, и в его голосе прозвучало нечто похожее на удовольствие. — Меньше возни.
Затем разговор принял ещё более сюрреалистический оборот.
— Слышал, в «Тоннеле Смерти» кто-то живёт, — сказал третий голос, пытаясь сменить тему. — Зелёный демон, говорят. Трупы жрёт.
Раздался взрыв грубого смеха.
— Сказки для санитаров! Чтобы мусор не трогали! Наш «демон» - это морозильная камера в подвале, и она уже трещит по швам. Вот наша реальность.
Слова «морозильная камера», «трещит по швам» прозвучали для Алисы приговором. Это не была паранойя Грина. Это была другая, приземлённая и оттого ещё более чудовищная опасность. Врачи-оборотни, превратившие госпиталь в конвейер по переработке человеческой плоти. Их безразличие к легенде о тоннеле было самой страшной иронией. Они боялись быть пойманными людьми, но не боялись монстра, который был реальностью. Алиса же знала - тот, кто жил в тоннеле, был не сказкой. И, возможно, именно он был единственным, кто мог положить конец их чёрному рынку. Но для этого ей нужно было выжить. Прямо сейчас. Девчонка была полностью обездвижена - и физически препаратом, и морально этим бездушным, технологичным ритуалом. Её тело было мешком с мясом и костями, из которого методично, по всем правилам, сливали самое ценное. А разум, запертый внутри, в ужасе наблюдал за этим. Игла вышла из вены с таким же безразличным щелчком, каким вошла. Место укола зажали ватным шариком, приклеив сверху полоску пластыря. Ремни расстегнулись с сухими, щёлкающими звуками, освобождая обмякшее тело. Но свобода была иллюзорной - мышцы отказывались слушаться, веки наливались свинцом.
— Процедура завершена. Можете возвращаться в палату, — прозвучал голос из-за маски, лишенный каких-либо интонаций.
Алиса попыталась встать, и мир поплыл. Ноги были ватными, пол уходил из-под них. Она схватилась за спинку стула, её пальцы скользнули по холодному металлу. Каждый шаг давался с невероятным усилием, будто она двигалась сквозь густой, невидимый кисель. Дверной косяк она обогнула, прислонившись к нему лбом, чтобы поймать равновесие. Излишняя впечатлительность. Коридоры госпиталя плыли перед глазами, расплываясь в мутных пятнах. Стены дышали, сжимаясь и разжимаясь в такт её замедленному сердцебиению. Приглушенные голоса из радиоприемников на посту медсестёр превращались в отдалённый, невнятный гул, словно доносящийся со дна океана. Алиса не помнила, как добралась до своей палаты. Дверь отворилась под весом, и она почти вползла внутрь, намертво ухватившись за край тумбочки. Её взгляд упал на картонную коробку с ключами, стоявшую на полу. В наркотическом тумане сознания мысль о ягнятах вспыхнула с новой, искаженной силой. Их безмолвные образы смешались с ощущением иглы под кожей и холодным блеском пробирок.
Она должна была добраться до них. Должна была принести одеяла. Это была не просто идея - это был навязчивый долг, единственная нить, связывающая её с реальностью. Собрав последние силы, Алиса поползла по полу к своей кровати. Она засунула руку под матрас и вытащила оттуда сложенное пополам старое больничное одеяло, которое когда-то стащила про запас. Прижав свёрток к груди, девочка отползла назад, к двери, и, используя её как опору, медленно поднялась на ватные ноги. Ей нужно было идти. Нужно было найти кладовую. Нужно было спасти их. Пока её саму не разобрали на части окончательно.
Сон ударил в голову, как молоток, отбрасывая сознание в липкую, безвоздушную пустоту. Алиса рухнула сначала на колени, потом на холодный линолеум, беспомощно распластавшись. Мускулы свело судорогой, тело выгнулось в неестественной, ядовитой дуге, но это была агония без голоса - даже на панику не хватало сил. Воля растворилась в химическом тумане, оставив лишь смутное ощущение тонущего корабля. И тогда, сквозь вату наркотического забытья, к ней пробилось другое чувство - щекотное, ползучее, отталкивающе живое. Что-то шевелилось на её коже. Алиса с трудом разлепила веки. Поле зрения затянула мутная пелена, но в ней копошились чёткие, сегментированные тени. Сколопендры. Длинные, глянцевые, они неспешно пересекали её руку, сползали на пол, снова взбирались на неё, словно участвуя в каком-то бессмысленном, жутком ритуале. Они не кусались - они изучали.
Ужас был слишком глубоким, чтобы вырваться наружу криком. Девчонка могла лишь молча наблюдать, как эти хитиновые твари бегают по её телу, делая его своим полигоном. Паралич воли был абсолютным. Пока один из «питомцев», пробегая по тыльной стороне ладони, не вонзил в кожу крошечные, острые как булавки, челюсти. Боль была точечной, но невыносимо ясной, как укол антидота в отравленную кровь. Алиса вздрогнула всем телом, одёрнула руку с силой, которую не подозревала в себе. Длинная многоножка, отшвырнутая, с глухим стуком ударилась о плинтус и замерла. И тогда из угла, из-за ножки шкафа, донесся тихий, шипящий скрежет - звук, полный обиды и боли. И следом - голос, тонкий и влажный, словно просачивающийся из-под земли:
— Зачем ты сделала ей больно? Она просто играла.
Из тени выползла вторая, ещё более крупная сколопендра. Её сегментированное тело извивалось, а множество ножек перебирали по полу с тревожной скоростью. Она подползла к сбитой сородиче, коснулась усиками, а потом развернулась к Алисе. Казалось, она смотрела на девочку безглазым, но полным укора взглядом.
— Сестра Туня не любит, когда обижают её, — прошипел голос, исходящий будто бы от самой многоножки, а может, из самой стены. — Сёстры пришли помочь. Очистить тебя от яда. А ты... ты грубая.
Алиса с силой протёрла глаза костяшками пальцев, пытаясь стереть жутковатую галлюцинацию. Как многоножки могут разговаривать? Мысли путались, сплетаясь в липкую паутину, но одна вдруг блеснула ясностью, как лезвие в тумане. Препараты. Всё, что ей вкололи... Врачи тащат всё из своих подсобок. А в одной из них... она краем глаза видела склянку с криво наклеенным ярлыком: «Яд сколопендры. Для внутреннего введения»
«Ультра-реальность». Так они называли этот кошмар? Когда хитиновые твари обретают голос, а стены начинают дышать? Приняв эту мысль, ей стало чуть легче. Это была не магия, не вторжение иного мира. Это была просто ещё одна, особенно изощрённая, химическая пытка. Туня неподвижно сидела перед ней, её чёрные, фасеточные глаза казались тысячью крошечных обскура, в каждой из которых отражалось искажённое страхом лицо Алисы. Шпрутя, оправившись, тихо шипела, потирая повреждённый сегмент усиками. Алиса сидела на корточках, вжавшись в стену, и её всего скрючивало от древнего, первобытного отвращения ко всему ползучему. А эти... ещё и говорили. Или ей так «ультра-реально» чудилось. Они пришли не по зову Грина. Его игры были тоньше, психологичнее. Это было следование некоему плану, древнему инстинкту, который эти твари ощущали сквозь стены. Их визит был ритуалом очищения. А то, что они высосали яд из её крови, вытянули часть химического кошмара... это была их собственная, непонятная и отталкивающая инициатива. Они не спасали её. Они... приводили в порядок территорию. А она была всего лишь частью ландшафта, которую внезапно признали нуждающейся в их жутком уходе.
Мысль о том, что это лишь химический бред, не принесла облегчения, а лишь усилила чувство плена. Она была заперта не только в стенах госпиталя, но и в собственной отравленной крови, где даже стены могли говорить, а многоножки - являться спасителями. Туня, словно уловив детское смятение, сделала шаг вперед. Её тело изогнулось, а усики замерли в направлении Алисы.
— Ты чужая здесь, — прошипел тонкий, безвоздушный голос, исходящий будто из самой вибрации её ног. — Твоя кровь кричала. Сёстры услышали. Они пришли.
Шпрутя, всё ещё обиженная, присоединилась к сестре, издавая щёлкающий звук.
— Она неблагодарная, сестра. Её кровь была горькой, а душа колючей. Зачем они тревожили сон?
Алиса, всё ещё скорчившись, попыталась встать, опираясь на стену. Ноги подкосились, но яд, впрыснутый многоножкой, странным образом начал нейтрализовывать химическую блокаду. Туман в голове медленно рассеивался, сменяясь леденящей ясностью. Она видела их слишком отчётливо - каждый сегмент, каждую лапку, каждый отблеск на хитиновом панцире. Это не было похоже на галлюцинации Грина, размывавшие границы реальности. Это было гиперреально, ультрареально, как и предупреждала этикетка на склянке.
— Уходите, — прохрипела Алиса, сжимая виски. Голос звучал чужим и разбитым. — Я... я не хочу вас видеть. Я не хочу вас слышать.
Туня замерла, её фасеточные глаза, казалось, впитали весь скудный свет в комнате.
— Видеть? Слышать? — «голос» прозвучал с оттенком холодного любопытства. — Ты ещё не начала чувствовать. Но научишься. Когда яд станет частью тебя, ты будешь слышать шёпот плесени на стенах и чувствовать боль камней. Ты станешь частью Дома. Настоящего Дома. Не того, что наверху, а того, что в стенах. В трубах. В земле.
С этими словами обе сколопендры развернулись и скользнули в щель под плинтусом, их хитиновые тела исчезли в темноте так же бесшумно, как и появились. Алиса осталась сидеть на полу, дрожа от отвращения и странного, непонятного страха. Они ушли, но их слова повисли в воздухе, отравляя его сильнее любого яда. Что, если это не галлюцинация? Что, если «ультра-реальность» - это не побочный эффект, а дверь, которую ей насильно открыли? Дверь в настоящий Вейверли-Хиллз, чью чёрную, пульсирующую сущность она до сих пор была не в состоянии воспринять.
Собрав волю в дрожащий кулак, Алиса схватила своё одеяло и выпорхнула из палаты. Её босые ноги несли её по коридорам с одной лишь целью - добраться до амбара. Никто не пытался её остановить; казалось, сам госпиталь затаил дыхание, наблюдая за её отчаянным броском. В ушах пульсировали слова сколопендр, смешиваясь с нарастающим, уже знакомым плачем, который стал слышен ещё до того, как она достигла двери. Она ворвалась внутрь, и воздух ударил в нос - густой, сладковатый и медный. И тогда её глазам открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. В центре, залитый алым, стоял тот самый «хозяин» амбара. Его руки по локоть были красными, а в них он держал топор и то, что ещё секунду назад было живым ягнёнком. Рядом, на окровавленной соломе, громоздилась безмолвная пирамида из маленьких тел, ножек, курчавых шкурок. Последний ягнёнок, ещё дергавшийся в его руках, повернул свою мордочку. Его тёмный глаз, залитый кровью, поймал взгляд Алисы. В нём не было укора - лишь немой, вселенский ужас, обращённый прямо в её душу. Одеяло выскользнуло из ослабевших пальцев и бесшумно упало на грязный пол. Разум Алисы онемел. Ни мыслей, ни плана - только слепая, животная реакция. Она бросилась к стойлу, к кучке оставшихся в живых ягнят, которые жались друг к другу в парализующем страхе. Одного, самого ближнего, она с силой, на которую не рассчитывала, вырвала из отары, прижав к своей груди. Он был невероятно тяжёл, его живое, тёплое тело выгибалось в панике.
— Бегите! — прохрипела она остальным, отчаянно распахнув дверцу загона. — Бегите!
Но они не бежали. Они стояли, вжавшись в угол, их ноги вросли в пол. Их страх перед знакомым палачом был сильнее инстинкта свободы. Алиса, рыдая от бессилия, стала толкать их, пихать, пытаясь сдвинуть с места эту дрожащую, неподвижную массу плоти и страха, продолжая сжимать в онемевших руках своего единственного, непосильного спасателя. Внезапно тяжёлая, окровавленная рука легла ей на плечо. Хватка была железной, отбрасывая всю её тощую фигуру назад. Алиса вскрикнула, и ягнёнок вырвался из её ослабевших рук, тут же смешавшись с остальными.
— Ну-ну, девочка, — прорычал над ней хриплый голос. — Не твоё это дело. Животные для того и рождены.
Он повернул её к себе. Его лицо было грубым, обветренным, а в глазах стояло то же пустое безразличие, что и у врачей-оборотней. Он видел в ней не человека, а помеху. В этот момент из тени, от стога сена, отделилась высокая, худая фигура. На ней был длинный, поношенный плащ, а лицо скрывал капюшон. В руке он держал старую, но прочную палку.
— Оставь её, — раздался спокойный, но не допускающий возражений голос из-под капюшона.
Мясник обернулся, нахмурившись.
— А тебе-то что? Убирайся, пока цел.
Незнакомец не ответил. Он сделал шаг вперёд, и его палка описала короткую, точную дугу, ударив мясника по руке, сжимавшей топор. Тот с проклятьем выпустил оружие, которое с грохотом упало на пол.
— Я сказал, отпусти, — повторил незнакомец, и в его голосе впервые прозвучала сталь.
Мясник, бормоча ругательства, потёр ушибленное запястье и, бросив на них злобный взгляд, попятился к выходу. Незнакомец повернулся к Алисе. Из-под капюшона на неё смотрели усталые, но добрые глаза.
— Ты ранена, дитя?
Алиса, всё ещё дрожа, молча покачала головой. Её взгляд упал на распахнутую дверь загона и на ягнят, которые всё так же стояли в оцепенении.
— Они не убегут, — тихо сказал незнакомец, следуя за её взглядом. — Они слишком напуганы. Но ты подарила им шанс. Иногда это всё, что мы можем сделать.
Алиса стояла, всё ещё дрожа, её плечо горело от прикосновения мясника. Она смотрела на незнакомца, пытаясь разглядеть черты его лица в тени капюшона, но виделись лишь усталая складка у рта и глубокая тень, падающая на глаза.
— Спасибо, — прошептала она, и её собственный голос прозвучал хрипло и непривычно.
Незнакомец кивнул, и его взгляд скользнул по её больничному халату, босым ногам, замёрзшим и испачканным в соломе и крови.
— Тебе тут не место, дитя. Это не место для живых. — Он сделал паузу, прислушиваясь к тихому, полному ужаса блеянию ягнят. — И не для них. Но так уж устроен этот мир.
Он наклонился и поднял с пола выроненное Алисой одеяло. Аккуратным, почти бережным движением он набросил его ей на плечи. Ткань была грубой и холодной, но в жесте была странная, отцовская забота.
— Они... — Алиса снова посмотрела на загон. — Они смотрели на меня. Они понимали.
— Возможно, — незнакомец повернулся к выходу, его плащ шелестел по грязному полу. — Но понимание не всегда даёт силы бежать. Иногда оно приковывает к месту сильнее цепей. Иди. Забудь дорогу сюда. То, что ты видела... пусть останется сном.
Он походил на духа пастуха, чья прозрачная забота оберегает затерянные души. Тот вышел, растворившись в сером зимнем свете, оставив Алису одну в амбаре, пахнущем смертью и страхом. Она потуже закуталась в одеяло, всё ещё чувствуя на ладонях тепло шерсти ягнёнка и леденящий холод его отчаяния. Он был прав. Она не могла их спасти. Но она могла запомнить. И, может быть, однажды, найти того, у кого хватит сил разорвать эти невидимые цепи.