Глава 21: Мучной фриссон
Стеклянный звон собственной крови в ушах заглушал всё. Алиса рванулась с пола, не чувствуя ни боли в царапнутом плече, ни холода кафеля под босыми ногами. Сползающий халат цеплялся за колени, мешая бежать, но она лишь сильнее натягивал его на себя, пытаясь скрыть обнажившуюся хрупкость. Дверь кабинета Эдвижа Руже с грохотом распахнулась, и она выпорхнула в коридор, не оглядываясь, не думая - только бежать, подальше от этого пьянящего ужаса, от горячих губ и стальных пальцев. Эдвиж Руже остался сидеть в кресле, будто вкопанный. Щека пылала, но этот физический жар был ничто по сравнению с внутренним пожаром. Он медленно провёл пальцами по коже, куда легла пощёчина, и странная, искривленная улыбка тронула его губы. В его глазах плескалась гремучая смесь - обида, ярость, и… восхищение. Да, восхищение. Эта мышь проявила когти. Игра внезапно стала сложнее, а значит - интереснее. Его взгляд упал на алую царапину на его собственной руке, оставленную её ногтем. Он лизнул её, ощущая металлический привкус крови - её и своей. Охота только начиналась.
Коридоры первого этажа встретили Алису ледяным дыханием. Воздух здесь был неподвижным и сырым, пахло пылью и старыми лекарствами. Сквозь высокие окна в потускневших рамах лился тусклый серый свет, окрашивая всё в цвет пепла. Она бежала, спотыкаясь, прижимая к груди полы халата, но холод проникал сквозь тонкую ткань, заставляя зубы стучать в такт, бешено колотящемуся сердцу. Она не знала, куда бежит. Лобби с массивными дверями, ведущими на свободу, манило впереди, но оно было таким открытым, таким беззащитным. И тут, из ниши заступленной пыльной пальмой, резко выдвинулась тёмная трость с набалдашником в виде серебряного волка. Она крючком впилась в складку больничного халата, резко и безжалостно. Алиса вскрикнула, потеряла равновесие и была оттащена в боковую дверь, которую раньше не замечала. Дверь с тихим щелчком захлопнулась, отсекая её от пустынного коридора.
В полумраке кабинета пахло мятой, старыми книгами и чем-то неуловимо горьким, как полынь. Перед ней, опираясь на трость, стоял высокий, иссохший мужчина в безупречном, но выцветшем костюме. Его лицо было бледным и прозрачным, как воск, а глаза казались двумя бездонными колодцами. Это был Альберт Стэтхэм, призрак дантиста.
— Юная леди, — его голос был шелестом сухих листьев, без осуждения, но и без тепла. — Вы принесли в мой кабинет ветер паники и запах… мужских духов. Не лучший аромат для этих стен.
Тишина в кабинете дантиста стала густой и плотной, как вата. Обычно разговорчивый призрак, любивший рассуждать о кислоте диких яблок и бренности бытия, впервые не произнес ни слова. Он понимал, что сейчас любые слова будут казаться пустыми и фальшивыми на фоне этого разрывающего душу плача. Алиса, обессиленная, опустилась на пол, поджав под себя босые ноги, умудрившись потерять носки. Её худенькая спина судорожно вздрагивала, а ладони, прижатые к лицу, были мокрыми от слёз. Она не могла выговорить ни слова - только громкие, захлёбывающиеся рыдания вырывались наружу, рассказывая свою ужасную историю без единого звука. Альберт Стэтхэм парил над полом неподвижно, его полупрозрачная фигура мерцала в тусклом свете. Он не мог коснуться её, утешить физически - его рука прошла бы насквозь, оставив лишь ледяной озноб. Но он был не просто призраком; он был сгустком памяти и эмоций. Собрав всю свою волю, всё своё остаточное тепло, он создал в воздухе едва уловимое движение - невидимое, но ощутимое дуновение, которое легло на её взъерошенные волосы, словно успокаивающая ладонь. Он не говорил «всё будет хорошо».
Не спрашивал, что случилось. Вся поза девочки, её дрожь, её испуганный побег и сползший халат говорили красноречивее любых слов. Взрослый, пусть и давно покинувший мир живых, понимал всё с полуслова. И его молчаливое согласие разделить с ней эту боль, принять её в свой холодный, но безопасный причал, было единственной правдой в этом кошмаре. Он просто был рядом, безмолвный свидетель, чьё присутствие становилось тихим укором жестокости мира живых.
Слёзы текли по её лицу горячими ручьями, оставляя солёные дорожки на бледной коже. Это были не слёзы страха, а нечто более горькое и тяжёлое - слёзы предательства. Каждая слеза была каплей разочарования в людях, в том самом «проводнике в сказку», который оказался перевёрнутым отражением монстра. Она чувствовала, как горит царапина на плече - не физической болью, а постыдным клеймом. Каждый её всхлип, хриплый и неуклюжий, звучал в тишине кабинета как обвинение, как вывернутая наизнанку агрессия, которую она не смела выплеснуть прямо. Альберт Стэтхэм наблюдал за этим душевным извержением с безмолвной скорбью. Его прозрачная рука медленно потянулась к карману жилета и извлекла оттуда маленький, пожелтевший от времени льняной платок. Мелкие предметы - последняя нить, связывавшая его с миром материальным, - подчинялись ему. Он мягко, почти невесомо, прикоснулся платком к её щекам, впитывая влагу отчаяния. Прикосновение было прохладным, как шёлк из снов, но в нём была несомненная реальность.
— Я надеялся увидеть вас во здравии, дитя моё, — его голос прозвучал тихо, словно шёпот из соседней комнаты. — И намеревался осведомиться, как поживает ваш зуб. Но, полагаю, дела обстоят... не лучшим образом. Судя по вашему состоянию.
Алиса не смогла ответить. Она лишь мотала головой, сидя на холодном полу и мелко подрагивая, словно от озноба. Слова застревали в горле комом, смешанным со слезами и стыдом. Всё, что она могла сделать, - это отрицать, отрицать весь этот ужас, который настиг её в стенах, что должны были стать убежищем. Платок, пропитанный слезами, стал тяжёлым и влажным в его невесомой руке. Альберт наблюдал, как дрожь пробегает по её плечам, словно ветер по колосьям, и понимал - слова сейчас бессильны. Они были лишь шумом, рябью на поверхности бездонного колодца её отчаяния.
— Тише, дитя, — прошептал он, и его голос был похож на шелест страниц в старой библиотеке. — Здесь, среди теней и воспоминаний, тебя не найдут. Эти стены помнят лишь боль зубную, а она, поверь, куда пронзительнее душевной.
Он сделал лёгкое движение рукой, и ящик его старомодного стоматологического шкафа бесшумно выдвинулся. Оттуда он извлёк не бормашину и не щипцы, а небольшое яблоко - идеальное, румяное, будто только что сорвано с ветки. Оно было иллюзией, проекцией, но для призрака это не имело значения. Имел значение жест.
— Смотри, — сказал он, мягко кладя фрукт перед ней на пол. — Совершенная форма. Ни единого изъяна. Но стоит откусить... и внутри обнаруживается та самая горькая сердцевина. — Он сделал паузу, позволяя девочке смотреть на яблоко сквозь пелену слёз. — Иногда боль... она просто есть. Как та сердцевина. Её не вырезать, не выплюнуть. Её можно лишь принять и пережить.
Внезапно его голова резко повернулась к двери, словно он уловил звук, недоступный живому уху. Его полупрозрачная фигура на мгновение стала чётче, напряглась.
— Он ищет тебя, — прошептал Альберт, и в его глазах мелькнула тень давно забытого беспокойства. — Его шаги... они тяжёлы от желания и гнева. Но этот кабинет... для него не существует. Он видит лишь пустую стену. Пока мы здесь - мы в безопасности. Но тебе нельзя оставаться. Холод от моего присутствия со временем отнимет у тебя силы.
Алиса нервозно бегала глазами, пока не заметила очередную банку на полках. Глаза смотрели на банку. Десятки зубов, желтоватых и острых, лежали внутри, и время от времени они вздрагивали, словно по ним пробегал ток. Словно в каждом из них была заперта крошечная, неупокоенная боль. И среди этого жутковатого мерцания эмали она увидела его - металлический блеск. Ключ. Сердце её ёкнуло, и слёзы мгновенно отступили, сменённые жадным, почти болезненным интересом. Её коллекция! Новый ключ, самый необычный из всех, что она видела.
— Не поддавайся очарованию, дитя, — голос Альберта прозвучал строго. — Эти зубы... они помнят каждую боль, которую я когда-либо причинил. Они голодны до новой. Разбей банку. Ключ должен быть твоим, но не прикасайся к ним.
Алиса, не раздумывая, схватила тяжёлый пресс для зубных слепков и со всей силы обрушила его на стекло. Звон был оглушительным. Осколки и десятки зубов разлетелись по полу, запрыгали, заскрежетали, словно живые. Ключ, звеня, выкатился и подпрыгнул у её босых ног. Она подняла его. Он был холодным и тяжёлым. Рукоять была выточена в форме головы кролика с длинными, печально опущенными ушами. Её кролик – друг, в разных представлениях. Тёплое воспоминание кольнуло сердце, такое острое, что она чуть не заплакала снова, но теперь уже от чего-то светлого.
— Стол, — прошептал призрак, указывая тростью на свой старый письменный стол. — Самый нижний ящик, с потайным замком. Он ведёт в места, куда даже мой слух не проникает.
Алиса подбежала к столу. Сначала ящик не поддавался, но как только ключ-кролик коснулся замочной скважины, раздался тихий, удовлетворённый щелчок. Она потянула на себя... но за ящиком не оказалось привычного отделения. Вместо него в полу зияло тёмное отверстие, а из него, словно выдвигаясь навстречу, поднималась первая, пыльная деревянная ступенька. За ней - вторая, третья... Они уходили вниз, в непроглядную тьму, образуя винтовую лестницу, скрытую в самом теле госпиталя. Алиса замерла на краю тёмного проёма, вглядываясь в спираль ступеней, теряющихся в подземном мраке. Ступени казались старыми, почти истлевшими, и пахло оттуда сырой землёй, ржавчиной и чем-то неуловимо знакомым - словно воспоминанием о доме, которое нельзя было разглядеть в темноте.
— Иди, — подтолкнул её тихий голос Альберта. — Мои владения кончаются на пороге этого ящика. Там - другие тени. Более старые. И, возможно, более снисходительные к живым.
Он сделал паузу, и его полупрозрачная рука жестом указала на ключ, зажатый в её пальцах.
— Этот ключ... он не просто открывает двери. Он открывает пути. Но будь осторожна. То, что спрятано в самых стенах Вейверли-Хиллз, не всегда радо гостям.
Сзади, сквозь дверь, снова донёсся отдалённый, но неумолимый звук - металлический скрежет задвигаемой заслонки.
Щёлк. Ящик захлопнулся. Теперь она была одна в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь скрипом старых ступеней под её босыми ногами. Она сжимала в руке ключ-кролика, и его холодный металл был единственной твёрдой точкой в этом рушащемся мире. Лестница вела вниз, в неизвестность, но это была её неизвестность, а не та, что навязывал ей Руже. И в этом был крошечный, хрупкий лучик надежды.
Спуск казался бесконечным. Лестница вилась узкой спиралью, скрипя под босыми ногами Алисы, пока, наконец, не уперлась в тупик - маленькую, потертую дверцу, затянутую паутиной. Отодвинув её, Алиса оказалась в тесном пространстве, пахнущем древесиной и воском. Она выбралась из-под стола, задрапированного длинной скатертью, и замерла. Пахло. Пахло так, как она не помнила, чтобы пахло никогда. Тёплым, душистым, пьянящим ароматом свежеиспеченного хлеба. Воздух был густым и съедобным. И посреди этого рая, засыпанный облаком мучной пыли, плясал человек. Это был пекарь, весь в белом, словно призрак кухни. Он не видел её, не видел ничего, кроме эластичного кома теста в его руках. Он подбрасывал его, растягивал, складывал, и тесто парило в воздухе, послушное и живое, с тихим шлепком приземляясь на присыпанный мукой стол. Это был гипнотический танец, полный такой простой и чистой радости, что Алиса забыла дышать. Её страх, её слезы, её разбитое доверие - всё это на мгновение отступило перед магией этого зрелища. Она смотрела, завороженная, следя за каждым движением его сильных, ловких рук.
Пекарь, закончив один ритуал, повернулся к полке за миской - и застыл. Его взгляд упал на худенькую фигурку в болтающемся халате, с бледным, испуганным лицом и огромными глазами.
— А-а-а! — визгливый, не мужской крик вырвался из его груди. Миска с грохотом полетела на пол, а облако муки, поднятое его резким движением, окутало их обоих густым, белым туманом. Алиса ахнула и зажмурилась. Когда она осторожно приоткрыла глаза, то увидела, что они оба стали призраками из муки - белые с головы до ног. Пекарь, откашлявшись, с ужасом смотрел на ребёнка.
— О, святой Иаков! Дитя! Простите, простите старую перепуганную ветчину! — Он, не думая, схватил край своего же фартука и начал сметать мучную пудру с её лица, с ресниц, с плеч. Его движения были грубоватыми, но полными искреннего ужаса и раскаяния. — Вы откуда здесь взялись? Вы... вы живы?
Пекарь, всё ещё чихая от муки, заметил металлический блеск в её сжатом кулачке. Его взгляд скользнул по изящной форме ключа-кролика, и его круглые глаза от удивления стали совсем круглыми. Затем по его лицу, оставляя белые следы в мучном слое, расплылась широкая, понимающая улыбка.
— А-а-а! Альберто! — воскликнул он, и его густые итальянские усы весело подпрыгнули. — Мой старый друг! Он прислал ко мне маленького кролика через свои потайные норы!
Он вытер руки о фартук, оставив на ткани мокрые пятна, и присел на корточки перед Алисой, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его лицо, румяное и доброе, излучало такое нескрываемое участие, что Алиса невольно разжала пальцы, показывая ключ.
— Так-так, — заговорил он мягко, с мелодичным акцентом, — значит, старый зубной волшебник доверяет тебе свои секреты. Он не каждому открывает такие двери. — Он внимательно, но ненавязчиво посмотрел на Алису, на её испуганные глаза и сползший халат. — Ты, я смотрю, не на пикник сюда пробралась, да, кролик мой? Ты вся дрожишь, как листик на ветру. Если Альберт дал тебе ключ... значит, тебе очень нужна помощь, чтобы спрятаться от кого-то нехорошего.
Он не требовал ответа, не заставлял её говорить. Он просто констатировал факт, и в его голосе не было ни капли осуждения, лишь тёплая, пекарская забота, похожая на запах свежего хлеба.
— Ладно, ладно, — поднялся он, отряхиваясь. — Сначала еда. Потом разговоры. Испуганное сердце нужно кормить, иначе оно совсем замёрзнет. У Джузеппе для этого есть лучшее лекарство.
Джузеппе кивнул сам себе, словно заключив важную сделку, и поволок Алису за собой вглубь буфетной. Воздух здесь был ещё гуще и слаще. На столе, присыпанном мукой, лепились булочки в форме причудливых зверюшек, а из печи доносился соблазнительный аромат горячего хлеба.
— Садись, садись, — засуетился он, пододвигая ей табурет и смахивая с него муку подолом фартука. — Джузеппе всё понимает. Иногда самые лучшие двери - те, что ведут на кухню.
Он нарезал толстый ломоть ещё тёплого, дымящегося каравая, густо намазал его сливочным маслом, которое тут же начало таять, и посыпал сверху крупной солью. Затем он налил в глиняную кружку парящегося сладкого чая, пахнущего мёдом и травами.
— Вот, — он поставил угощение перед ней. — Хлеб - он как солнце для души. Греет изнутри.
Пока Алиса машинально отламывала крохотные кусочки булки и запивала их глотками горячего чая, Джузеппе, не переставая двигаться, принялся раскладывать только что испечённые бублики на решётке.
— Мой друг Альберт... — пекарь качнул головой, и на его лице, на миг отразилась лёгкая грусть. — Он редко кого ко мне направляет. Только тех, кому действительно темно и холодно. Значит, тот, от кого ты бежишь... — Джузеппе бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд, заметив, как её плечи снова напряглись. — ... он оставил на тебе не просто царапину, да, солнышко?
Он не стал ждать ответа, переложив бублики и принявшись замешивать новое тесто.
— Здесь, у меня, ты в безопасности. Моя кухня - как моё тесто. Никто чужой сюда не просочится. А пока ты ешь, старый Джузеппе может и уши развесить. Или просто помолчать. Как захочешь.
Тишину на кухне нарушал лишь уютный перезвон посуды да равномерное постукивание теста о стол. Джузеппе, словно понимая, что слова сейчас лишь ранят, сосредоточился на работе, изредка бросая на девочку внимательные, но ненавязчивые взгляды. Он видел, как она ест - не от голода, а машинально, словно выполняя долг, и как её пальцы все так же судорожно сжимают край халата.
— Малышка, — начал он снова, голос его звучал глубже, по-отцовски. — Тот человек... что сделал тебе больно... — он подобрал слово, глядя на её вздрагивающие плечи и ссадину, — ...он сильно тебя напугал?
Алиса резко дернула головой, словно её ударили. Кусок хлеба застрял в горле, заставив её подавиться и закашляться. В глазах снова вспыхнула дикая паника - та самая, что гонит прочь от любых расспросов. Джузеппе тут же поднял руки в умиротворяющем жесте.
— Ладно, ладно, молчи, молчи, дружочек мой. Вопросы кончились. — Он быстрым движением налил в кружку густого вишнёвого компота. — Вот, запей. Сладкое всегда помогает, когда слова не лезут.
Он терпеливо ждал, пока кашель утихнет, а затем, взяв чистую тряпицу, аккуратно, как реставратор драгоценной фрески, начал смахивать с её головы и плеч остатки мучной пыли. Каждое его движение было бережным и лишённым какой бы то ни было угрозы.
— Слушай, — тихо сказал он, закончив. — Я не могу держать тебя здесь силой. Моя кухня - убежище, а не тюрьма. — Он достал из-под стола небольшой холщовый мешочек, туго набитый. — Тут для тебя. Лепёшка с сыром, пара булочек, орехи. Чтобы голод не отнял силы, если решишь уйти.
Он протянул ей свёрток, и в его глазах читалась неподдельная забота, смешанная с грустью. Он давал ей не просто еду, а возможность выбора - остаться в этом островке тепла или бежать дальше, но уже не на пустой желудок. Дверь захлопнулась за спиной Алисы с тихим, но окончательным щелчком. Джузеппе не стал её удерживать. Он лишь тяжело вздохнул, глядя на опустевшее место у стола, и принялся вымешивать тесто с удвоенной силой, словно в нем заключалась вся его тревога и недосказанность. Бег по коридорам был слепым и стремительным. Она не оборачивалась, прижимая к груди драгоценный мешочек, словно он был единственным якорем в этом море ужаса. Запыхавшись, она ворвалась в свою палату 502 и, прислонившись спиной к холодной двери, медленно села на пол. Только здесь, в четырех знакомых стенах, её сердце начало понемногу сбавлять бешеный ритм.
Процедуры этого дня прошли как в тумане. Она механически открывала рот для термометра, протягивала руку для укола, но взгляд её был пустым и отстранённым, устремлённым куда-то внутрь себя. Санитары, привыкшие к её странностям, не стали докучать вопросами.
Когда, наконец, девочку оставили в одиночестве, Алиса забралась на подоконник, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном медленно сгущались зимние сумерки. Она развязала мешочек от Джузеппе. Аромат тёплого хлеба на мгновение прогнал запах антисептика. Отламывая по маленькому кусочку от лепешки, она медленно жевала, и с каждым съеденным крошечным кусочком булочки по телу разливалось спокойствие, а в памяти всплывался образ доброго пекаря с усами в муке.
Достав из-под матраса потрепанный блокнот, она открыла его на чистой странице. Тонким карандашом она начала выводить аккуратные значки. Она зарисовала ключ-кролика, потом набросала контур банки с зубами, а рядом - очертания руки, сжимающей трость. Алиса записывала не просто события - она зашифровывала островки относительной безопасности в этом океане кошмара. На отдельной странице она тщательно перерисовывала каждый ключ из своей коллекции. Их уже скопилось изрядное количество - целая связка причудливых металлических силуэтов, каждый из которых был ключом не просто от двери, а от побега, от тайны, от другого измерения госпиталя. Эта навеска была её главным сокровищем, молчаливым обещанием того, что когда-нибудь один из этих ключей повернется в нужном замке и освободит её.