Глава 24: Жамевю
Инстинкт оказался сильнее страха. Не раздумывая, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, Алиса ринулась за Шпрутей. Многоножка скользила по тёмным служебным коридорам с пугающей скоростью, её хитиновое тело мелькало в лужах тусклого света, и Алиса едва поспевала, спотыкаясь о выступающие трубы и скользя по грязному полу.
Она боялась. Боялась врачей, этого чужого, страшного места, самой Шпрути и того, что она увидит. Но внутри бушевало нечто большее - яростное, необъяснимое несогласие. Несогласие с тем, чтобы ещё одно живое существо было раздавлено в этой мясорубке. Сначала ягнята. Теперь это... её странный, отравленный союзник. После погружения в бытие она чувствовала связь с этой тварью не как с питомцем Грина, а как с частью той самой пугающей, но живой системы Вейверли-Хиллз, которую сама система теперь пыталась уничтожить руками своих же паразитов.
Шпрутя свернула за угол, и Алиса услышала голоса. Грубые, раздражённые. И тихий, едва уловимый скрежет - звук хитина, пробующего пошевелиться под невыносимой тяжестью. Она замедлила шаг, прижалась к холодной стене и выглянула. В подсобке, залитой светом одной лампочки, стояла та самая тележка. Под ней, в луже талого снега, крови и чего-то неопознанного, лежала Туня. Её мощное тело было обездвижено, несколько ножек неестественно вывернуты или отломаны. Рядом, прислонившись к морозильнику, курили двое врачей. Тот, что постарше, с жестоким лицом, что поддерживал идею барыги, злорадно говорил:
— ...видал? Даже местная нечисть понимает, кто тут главный. Скоро и того, в зелёном халате, на помойку сплавим, когда всё ценное вывезем.
Алиса затаила дыхание. Страх сжал горло ледяной рукой. Но рядом с ней, дрожа всем телом, замерла Шпрутя. Её усики коснулись босой ноги Алисы - нежный, отчаянный жест. И это прикосновение стало искрой. Девочка не была сильной. Не была смелой. Но она была здесь. И она была, возможно, единственной, кто видел эту тварь не как монстра, а как... жертву. Такую же, как она сама. Белова не знала плана. У неё не было оружия. Но у неё были ключи. И знание тёмных, забытых углов госпиталя, куда не заглядывают даже эти мясники. Осторожно, не дыша, она отступила в тень и прошептала Шпруте то, что пришло в голову - безумный, отчаянный план спасения, построенный на хрупкой надежде, что даже в аду есть щели, куда можно провалиться.
План был безумным, хрупким, как паутина, но другого не было. Алиса кивнула Шпруте, и в этом кивке была вся её решимость, выжатая из последних крупиц отваги. Шпрутя, дрожа всем телом, поползла вперёд. Она не была воином. Она была тенью, чистюлей, стражем тишины. Но сейчас ей пришлось стать диверсантом. Её длинное тело скользнуло по полу, сливаясь с грязью и тенями. Два пары острых, хватательных ножек у рта приступили к работе с невероятной, ювелирной скоростью.
Шнурки на тяжёлых ботинках мужчин были толстыми и грубыми. Шпрутя, используя свои лапки как крошечные крючки и петли, сплетала их в тугой, почти неразрывный узел. Она связывала не просто шнурки - она связывала судьбы этих двоих на несколько критических секунд. Работа была почти закончена, когда младший врач почувствовал странное шевеление у ноги. Он глянул вниз.
— Чёрт! Опять эта тварь!
Он не стал думать. Со злым рыком он занёс ногу, чтобы с силой пнуть многоножку. В этот момент Алиса, затаившаяся за углом, действовала. Её глаза были прищурены, губы сжаты в белую ниточку. Она схватила старый металлический стул и, как рычаг, подсунула его спинку под край тележки, рядом с тем местом, где торчал хвост Туни. Она навалилась всем своим ничтожным весом. Мускулы, ослабленные недоеданием и страхом, взмолились. Дерево стула заскрипело. Тележка, забитая ужасающим грузом, дрогнула и на долю сантиметра приподнялась. Этого было достаточно.
Словно почувствовав ослабление давления, Туня дёрнулась. Алиса, стиснув зубы, упиралась в стул, её пальцы побелели. Она смотрела не на стул, не на тележку, а на тело многоножки, стараясь вытащить его, не глядя на то, что его придавило. Но краем зрения она видела - бледную кожу, тёмные волосы, бесформенные массы. Холокост, совершённый в этой подсобке, обжигал её сознание, но она не могла позволить себе сломаться. Сейчас - только Туня. Сестра Шпрутя, увидев занесённый ботинок, рванулась в сторону. Удар пришёлся по касательной, сбивая с неё несколько сегментов, но не убивая. А главное - пинок потянул за собой шнурок. Второй врач, чья нога была связана, неожиданно дёрнулся и с проклятием полетел вперёд, увлекая за собой первого.
— Что за...?! — их крики смешались, они рухнули на пол, спутанные в комично-жутком объятии.
Алиса в это мгновение сделала последнее, отчаянное усилие. Туня выскользнула из-под края тележки. Её тело было изувечено, но цело. Она отпустила стул. Тележка с оглушительным грохотом опустилась на место. Не оглядываясь на ругающихся и пытающихся встать мужчин, Алиса схватила длинное, тяжёлое тело Туни, а оно было холодным и негнущимся, как трос, и потащила его назад, в тёмный коридор. Шпрутя, хромая, тут же последовала за ней. Они не победили. Они просто украли свою сестру из-под носа у мясников. И теперь у них было две раненые сколопендры и целый мир врагов, которые уже оправлялись от неожиданности.
Крик врачей, спутанных у ног, был полон ярости и унижения. «Эй, стой, падла!» - но их попытка вскочить обернулась новым падением, комичным и зловещим одновременно. Их лидер, мужчина с лицом, побагровевшим от злости, лишь бросил на них взгляд, полный презрения.
— Идиоты! — рявкнул он и рванулся в погоню.
Алиса, нагруженная невероятной тяжестью ужаса и адреналина, летела по коридору. За спиной топот тяжёлых ботинок нарастал, как гром. Краем глаза она увидела, как Шпрутя, поддерживая еле движущуюся Туню, юркнула в тёмную щель вентиляции и исчезла. Хитиновый усик мелькнул в последний раз - немой жест благодарности или прощания. Теперь она была одна. Девчонка свернула в проём лестницы, надеясь на её лабиринтообразность, но преследователь был знаком с планировкой лучше. Он отрезал её, загнав на узкий пролёт между этажами. За спиной - стена. Впереди - он, перекрывающий выход. Сбоку - лестничный пролёт, уходящий вниз в пугающую темноту.
— Ну куда теперь, мышонок? — его голос был хриплым от бега и злости.
Он сделал рывок, и его рука впилась в тонкую ткань её халата у плеча. Хватка была железной. И тогда, повинуясь чистейшему инстинкту, который пересилил страх перед падением, Алиса рванулась назад. Ткань халата с треском прорезалась в его руке. Потеряв опору, она споткнулась о первую ступеньку. И полетела. Мир превратился в карусель из мелькающих бетонных граней, железных перил и ослепляющих вспышек боли. Колени, локти, голова - всё с силой било о неумолимые углы. Она не кричала. Воздух вырывался из лёгких с глухими выдохами. Белова кубарем скатилась вниз, пока не рухнула в неподвижную кучку на площадке между третьим и вторым этажом.
Над ней, в шахте, гудел лифт. Монотонный, металлический гул был единственным звуком, нарушающим тишину после падения. Это не было спасением. Это был просто звук. Звук огромной, безразличной машины, которая могла бы увезти её отсюда, если бы она могла встать и нажать кнопку. Но она лежала, и каждое движение отзывалось огнём в рёбрах и острым звоном в голове. Надежда была такой же далёкой и абстрактной, как этот гул. Мужчина спустился по лестнице неторопливо, как хозяин, пришедший добить раненую дичь. Его тень накрыла Алису, прежде чем он сам остановился над ней. Он не наклонялся. Он просто стоял и разглядывал.
Её перебинтованная голова, испачканная теперь в пыли и рыжей полосе от ссадины на виске. Царапины на оголившемся плече, где порвался халат - тонкие, как от кошачьих когтей, но впивающиеся в сознание острой болью. Синяки, уже проступающие флегматичной синевой на коленках, и главное - её ноги. Босые, грязные, с пальцами, побелевшими от холода и покрытыми ссадинами, с синюшными пятнами начинающегося обморожения на стопах. Он видел не девочку. Он видел ущербный товар. Ребёнок, похожий на выброшенную тряпичную куклу, у которой лишь под тонкой кожей на шее отчаянно, часто пульсировала жилка - доказательство, что машина ещё работает. Но зачем возиться с браком? Мысль была быстрой, прагматичной и абсолютно бесчеловечной. Он не хотел тратить время. Не хотел шума. Он хотел тишины. Незнакомец присел сверху, всей своей тушей обрушившись на её хрупкое тело. Рёбра Алисы жалобно хрустнули, воздух с силой вырвался из лёгких единым, беззвучным стоном. Его колени придавили её бёдра, лишив возможности дёрнуться. А потом его большие, грубые руки обхватили её шею.
Ощущение удушения пришло не сразу. Сначала было давление. Твёрдое, неумолимое, сжимающее гортань, как в тисках. Оно перекрыло не воздух, а саму возможность воздуха. В горле вспыхнула тупая, распирающая боль. Потом пришла паника - слепая, животная, бьющаяся в клетке рёбер. Но тело Алисы было разбито падением, и паника не могла превратиться в движение. Мышцы рук дернулись слабо, пальцы лишь царапнули по его предплечьям, не оставляя и царапины. Затем - звук. Вернее, его отсутствие. Мир погрузился в оглушительный вакуум, где единственным гулом было бешеное биение её собственного сердца в висках, учащающееся и отчаянное. В глазах поплыли тёмные пятна, как чернильные кляксы, заливающие края зрения. Алиса пыталась вдохнуть. Грудная клетка судорожно вздымалась, но в сдавленное горло не поступало ничего, кроме жгучего, бесполезного спазма. Вместо воздуха в лёгких стала копиться жгучая, кислая пустота. Звёздочки перед глазами сменились степью серого тумана. Сознание, и без того затуманенное болью, начало отделяться от тела. Боль в рёбрах, в коленях, в голове - всё это уплывало куда-то далеко, становясь чужим. Оставалось только это давящее кольцо на шее и нарастающий, всепоглощающий инстинктивный ужас перед чёрной, безвоздушной бездной, которая раскрывалась прямо под ней. Она не успевала соображать. Она могла только умирать.
Сознание Алисы уже сползало в тёплый, беззвучный туман, где не было ни боли, ни страха. Давление на горло внезапно ослабло. Воздух, едкий и долгожданный, ворвался в лёгкие с хриплым, судорожным всхлипом. Она рухнула на холодный бетон, не в силах пошевелиться, её взгляд затуманен, мир расплывался в серых разводах. Сперва она услышала шорох. Негромкий, но отчётливый - будто кто-то провёл сухой рукой по шёлку. Потом - лёгкость. Не телесная, а какая-то метафизическая, будто петля судьбы, уже затянувшаяся на её шее, вдруг развязалась. Это смерть? - пронеслось в затухающем сознании.
Но нет. Это был ОН.
В проёме лестничной клетки, в нескольких метрах, стояла фигура. Высокая, неестественно прямая. Изящный зелёный фрак, идеально сидящий на широких плечах. Глубокий цилиндр. Ботинки оксфорды, отполированные до зеркального блеска. И лицо... не лицо. Гладкая, белая фарфоровая маска с алым красным носом и пустыми чёрными прорезями для глаз. Прокейн Грин.
Он не двигался. Он просто наблюдал. У его ног, на грязном полу, копошились Туня и Шпрутя. Их хитиновые тела были напряжены, а лапки издавали громкий, яростный скрежет - немой, но красноречивый донос на тех, кто осмелился осквернить их дом. Врач, отпустив Алису, медленно поднялся. Он вытер ладонь о брюки, смотря на странного незнакомца с недоумением, быстро сменившимся наглой самоуверенностью.
— Эй, ты кто такой? Это служебная зона. Проваливай, клоун.
Глин не шелохнулся. Когда он заговорил, его голос был тихим, почти ласковым, но он разрезал влажный воздух подвала, как лезвие.
— Вы, сударь, — начал он, и в каждой букве слышалось леденящее вежливое презрение, — находитесь на моей территории. Без приглашения. Без моего ведома. И, что самое досадное... — его маска на мгновение склонилась в сторону еле дышащей Алисы, — вы портите моё имущество.
Голос Грина был ровным, но от него по коже врача, несмотря на всю его жестокость, побежали ледяные мурашки. Это был не крик. Это был приговор, вынесенный без тени сомнения. На незнакомце не было метки Пики. Грин не мог управлять им, как марионеткой. Но это никогда не было для него препятствием. Управление - лишь один из инструментов. А сейчас в его арсенале была ярость, оскорблённое право собственности и два верных, разъярённых стража, уже видевших, что этот человек способен натворить. Прикончить его было не вопросом возможности. Это было вопросом выбора метода. И Грин, судя по его застывшей, элегантной позе, уже обдумывал варианты.
Мужчина, чувствуя, как почва уходит из-под ног, цеплялся за единственное, что у него оставалось - иллюзию контроля. Его пальцы впились в горло Алисы с новой, отчаянной силой.
— Видишь это?! — его голос сорвался на визгливый фальцет. — Шаг ближе - и я её хряк! Что, кукла твоя дорога?!
Он смотрел на неподвижную фигуру в зелёном фраке, ища в ней хоть тень реакции - испуг, гнев, торг. Но маска оставалась непроницаемой. Из-под неё на него смотрела лишь пустота, холодная и всевидящая. Тишина, исходящая от Грина, была страшнее любых угроз. В ней читалось лишь одно: ты уже мёртв, просто ещё не упал. И в этой тишине, в самом центре ледяного спокойствия Прокейна, что-то сдвинулось. Не эмоция, а нечто древнее и физическое. Первобытный голод. Его почувствовали даже сколопендры - Туня и Шпрутя замерли, их скрежет стих, превратившись в почтительную, жутковатую тишину. Они знали этот знак.
Грин медленно, с почти церемонной плавностью, оторвал руку от талии. Его кисть выгнулась под неестественным, болезненным углом, кости хрустнули с тихим, сухим щелчком. Кожа на тыльной стороне ладони лопнула, как пергамент, и из разрывов выползли длинные, изогнутые когти. Они были не костяными, а казались выточенными из тёмного, мутного нефрита или старого льда, отливая зловещим зелёным блеском. Они занимали теперь всю ладонь, превращая её в орудие первобытной бойни.
И тогда из-под маски донёсся звук. Не рёв зверя, а низкое, металлическое рычание, похожее на скрежет огромных, ржавых шестерёнок, с трудом пришедших в движение. Звук, не принадлежащий ни человеку, ни зверю.
Контрабандист понял. Понял всё. Его пальцы разжались, отпуская Алису, как раскалённое железо. Он отшатнулся, его наглость растворилась в паническом желании одного - убежать. Но было уже поздно. Грин не побежал. Он исчез с места и материализовался прямо перед отступающим мужчиной. Движение было настолько быстрым, что слилось в размазанный зелёный след. Рука с когтями взметнулась. Не для удара. Для точного, хирургического проникновения. Два длинных, холодных когтя вошли прямо в глазницы врача с тихим, хлюпающим звуком. Крик, который вырвался из его глотки, был коротким, оглушительным и полным такого невыразимого ужаса, что даже стены, казалось, содрогнулись.
Тело врача обмякло и рухнуло на пол. Но инстинкт ещё держал его. Слепой, истекающий кровью и чем-то другим, он заковылял, пополз, шаркая руками по бетону, пытаясь уползти от кошмара в неизвестном направлении.
Грин не стал его преследовать. Он поднёс руку к маске. Длинный, бледный язык, неестественно гибкий, лизнул когти, счищая с них ало-белую массу и тёмную кровь. Он проглотил, и под маской послышался тихий, удовлетворённый звук - будто гурман, оценивший редкое вино. Глазные яблоки, эти хрупкие сферы ужаса, исчезли в его пасти. Затем он повернулся. Его маска, теперь забрызганная мелкими каплями крови, наклонилась к лежащей Алисе. Когти втянулись обратно, оставив на руке лишь рваные, уже стягивающиеся раны. Он смотрел на неё. На своё «имущество», которое едва не пришло в негодность. В его позе не было заботы. Была холодная констатация факта и, возможно, тень того самого первобытного любопытства, что когда-то заставило его оставить её в живых.
Монстр наблюдал, как искалеченный врач, хлюпая и оставляя за собой кровавый след, пополз к лестничному пролёту. Он знал, к чему это приведёт. Тихий, глухой стук, доносящийся снизу через несколько мгновений, был ему ответом. Порядок, пусть и жестокий, был восстановлен.
Он наклонился над Алисой. Она лежала, задыхаясь, каждый вдох был хриплым, мучительным усилием. Её тело было картой боли - синяки, ссадины, бледная кожа с синюшными пятнами. И этот стук сердца, такой настойчивый, такой живой... Голод в нём снова зашевелился, горячий и требовательный. Он так давно хотел. Просто протянуть руку, откусить, положить конец этой мучительной игре в спасение и наблюдение. Его маска склонилась ниже. Он уже чувствовал тепло её кожи, слышал хрупкий хруст костей под ней в своём воображении.
И тут к его оксфорду осторожно прикоснулся хитиновый усик. Туня. Ослабевшая, еле держащаяся, она издала серию тихих щелчков и скрежета - не звуков, а чистых импульсов, которые Грин чувствовал кожей.
Она. Спасла. Меня.
Информация была простой и неоспоримой. Грин замер. Его голод отступил на шаг, оттеснённый холодным, аналитическим интересом. Его инструмент был спасён этим хрупким, сломанным инструментом. Это создавало... долг. Не человеческий, а его собственный, извращённый принцип баланса. Он выпрямился. Голод был подавлен, но не исчез. Он превратился в решение.
— Шпрутя, — его голос прозвучал тихо, как скрип пергамента. — Доза. Малая. Очищающая.
Он не мог позволить ей умереть от шока и травм. Не сейчас. Не после того, как она доказала свою... полезность. Яд его многоножек был для неё уже не просто токсином. В её отравленной крови он стал странным противоядием - стабилизатором, наркотиком, открывателем дверей. Малая доза могла вывести её из состояния травматического шока, подавив боль и дав сил на заживление, пусть и ценой нового погружения в ультра-реальность.
Шпрутя, дрожа, подползла и аккуратно вонзила свои челюсти в лодыжку Алисы. Укол был почти незаметным. Почти сразу дрожь в теле девочки стала реже, а хриплое дыхание - глубже, ровнее. Мускулы расслабились, уступая химическому покою. Безликий монстр наклонился и поднял ребёнка на руки. Она была удивительно лёгкой, как пучок сухих прутьев. Нести её в общую палату или к Филиппу было нельзя. Подкинуть к другим врачам - значит, вызвать вопросы, панику, нарушить хрупкое предпраздничное спокойствие, которое ему было сейчас выгодно.
«Пусть веселятся, пока что», — подумал он с циничной практичностью.
А значит, ему придётся иметь дело с этим самому.
Кабинет Прокейна Грина был не просто рабочим местом. Это была симфония законсервированного ужаса и холодной эстетики. Высокие потолки, затянутые паутиной в углах. Стены обшиты тёмным, почти чёрным дубом, на котором в строгом порядке развешаны натуралистичные анатомические рисунки, и чёрно-белые фотографии операций начала века. Основной свет исходил от массивной латунной лампы с зелёным стеклянным абажуром, свисавшей над его письменным столом. Она отбрасывала болотный, неестественный свет, оставляя углы комнаты в глубокой тени. На полках горели несколько восковых свечей в старинных канделябрах, чей трепещущий свет заставлял двигаться тени на стенах. Вдоль одной стены тянулись застеклённые витрины. В них не было книг. Там, в позах, балансирующих между научной демонстрацией и художественной инсталляцией, располагались анатомические препараты. Отлично препарированные сердца, лёгкие, мозги, залитые в прозрачную янтарную жидкость. Некоторые органы были явно не человеческими, с хитиновыми вкраплениями или странными, лепестковыми клапанами. Это была его личная кунсткамера.
Его массивный письменный стол из морёного дуба был чист, если не считать старого чернильного прибора, стопки бумаг и стетоскопа. Но рядом, на отдельном столике под тканью, угадывались контуры инструментов таксидермиста: скальпели, крючки, пилы для костей, банки с фиксаторами. Там же стоял и его пустой террариум - стеклянный ящик с песком, корягами и искусственной паутиной. В углу, диссонируя с общей мрачностью, стояло концертный рояль, закрытый крышкой. На каминной полке - несколько пожелтевших фотографий в рамках. На одной - два мальчика в цирковых костюмах, на другой - юноша в медицинском халате. И всегда - ваза со свежими розами сорта Белла Линда Брик. Те же, что любил его брат. В этот кабинет он и принёс Алису.
Он действовал методично, без тени излишнего интереса. Раздел её с мокрой тряпки, которой она была, с профессиональной отстранённостью хирурга, готовящего поле для операции. Его руки, только что выпускавшие когти, были теперь удивительно ловкими и точными. Он поместил её в глубокую, старомодную фарфоровую ванну в смежной комнатке для обработки инструментов. Вода была тёплой, почти горячей. Он не смотрел на её тело - его взгляд скользил по карте повреждений: ссадинам, синякам, побелевшим от холода конечностям. Он отмывал грязь и кровь, его движения были эффективными, но не грубыми. Он согревал её, потому что переохлаждение мешало бы заживлению и его наблюдениям.
И тут его внимание привлекла её правая ладонь, лежавшая на краю ванны. Метка пики, та самая, что он оставил в первый день, бледнела. Чёрные, чёткие линии стали серыми, расплывчатыми, будто чернила выцвели на солнце. Это было невозможно. Метка была частью его, она не должна была исчезать, пока жив он или носитель. Грин замер, капля воды застыла на его пальце. Это был новый, необъяснимый феномен. Его девочка-загадка преподносила новый сюрприз. Рядом, на краю ванны, свернувшись клубком, лежала Шпрутя. Её фасеточные глаза не отрывались от Алисы, как будто страж или нянька при своём подопечном. Грин кивнул ей, давая молчаливое разрешение остаться. Сам он вышел, чтобы заняться Туней. Он положил изуродованную многоножку на стол таксидермиста, но не для набивки, а для починки. Его пальцы, снова обретшие хирургическую точность, работали с отломанными сегментами, соединяя их специальным, липким секретом, который он извлёк из флакона без этикетки. Закончив, он поместил её в террариум.
— Оставайся, — сказал безликий тихо, и в его голосе прозвучал не приказ, а констатация необходимости. — Восстанавливайся. Пока я не позволю.
Затем он вернулся к ванне. К девочке, чья тайна только углубилась, и к своей многоножке-няньке, охранявшей эту живую, хрупкую загадку. Лёгкий, металлический щелчок - инструмент, аккуратно положенный в эмалированную раковину. Затем ещё один. Звуки, отточенные и ритмичные, будто часть тихого ритуала. Они просочились сквозь химический туман в сознании Алисы и вытащили её на поверхность. Она открыла глаза. Сначала - только ощущения. Тепло. Непривычное, обволакивающее тепло воды, омывающей её вечно холодную кожу. Потом - свет. Приглушённый, болотный свет зелёного абажура, мягко ложившийся на тёмные дубовые стены и отражающийся в стекле витрин с немыми анатомическими свидетелями. Алиса метнула взглядом к источнику звука. У раковины, спиной к ней, стоял Грин. Его широкие плечи под зелёным фраком были слегка напряжены. Он мыл инструменты - не те страшные когти, а обычные хирургические щипцы, пинцеты, скальпели. Вода стекала с них прозрачными струйками, смывая последние следы… чего? Его движения были методичными, почти медитативными.
И тогда осознание обрушилось на неё. Она в ванне. В его кабинете. Раздетая. Панический спазм прошёл по её телу. Она дёрнулась, и вода с громким плеском хлынула через край ванны. Её ладони судорожно впились в холодный фарфор, пальцы побелели. Она не тонула, но чувствовала себя именно так - выброшенной на берег чужой, страшной реальности.
Рядом, на краю, шевельнулась Шпрутя. Она потянулась, выгнув своё длинное сегментированное тело, и это движение, столь похожее на кошачье, было лишено всякой милоты. Только хитиновая странность и преданность, понятная лишь одному существу в комнате. Прокейн Грин закончил. Он отряхнул руки, и капли воды упали на кафель. Он взял чистое полотенце, тщательно вытер каждый палец, а затем, не глядя, швырнул его в небольшой металлический ящик с красным крестом и надписью «БИООПАСНЫЕ ОТХОДЫ». Затем он медленно развернулся. Их взгляды встретились.
Он не говорил ничего. Он просто смотрел на неё сквозь прорези своей фарфоровой маски. В его позе не было угрозы, но и не было утешения. Была лишь полная, всепоглощающая концентрация. Монстр изучал её, как изучал бы редкий, сложный экспонат, который вдруг проявил неожиданную реакцию на консервант. Алиса не могла отвести глаз. Это молчание давило, было гуще воды в ванне и тяжелее всего, что она чувствовала прежде. В нём не было привычного страха перед его яростью. Было что-то иное - бездонное, непостижимое и чудовищно дорогое в своей уникальности. В этот миг тишина в кабинете таксидермиста стоила больше, чем все бриллианты в лондонских витринах. Потому что она была куплена не деньгами, а болью, страхом и странным, новым знанием, которое теперь висело в воздухе между ними, как невысказанный договор.
Грин медленно поднял руку. Не ту, что с когтями, а другую. Он указал на свою собственную голову, затем плавно, почти плавно, повёл пальцем от виска к затылку. Жест был красноречивее любых слов:
«Твоя голова. Двигайся осторожно. Резкость - враг»
Алиса машинально коснулась ладони до повязки. Бинты были свежими, сухими, туго наложенными с хирургической точностью. Где-то под ними, на виске, она чувствовала слабую, пульсирующую боль и лёгкую влажность - вероятно, сочилась сукровица. Но он менял повязки. Вовремя. Заботился о том, чтобы рана не загноилась. Эта простая, прагматичная забота в контексте всего, что он сделал, была невыносимо странной. Грин начал двигаться по небольшой ванной комнате. Его присутствие заполняло всё пространство. Он открывал ящики, доставая оттуда пузырьки без этикеток, свёртки марли, металлические коробочки. Каждое его движение было экономным и осмысленным. Алиса прижалась к дальнему краю ванны, её пальцы впивались в холодный фарфор так, что суставы побелели. Потом он присел рядом с ванной на корточки, его зелёный фрак коснулся мокрого кафеля. Он медленно опустил руку с длинными, тёмными когтями в воду. Они не выглядели угрожающе в этот миг - они были просто инструментом, щупом. Он задержал руку в воде на несколько секунд, оценивая температуру.
— Температура... приемлема? — его голос прозвучал тихо, без интонации, как будто он зачитывал пункт из протокола.
Алиса не ответила. Слова застряли в горле комом, смешанным со слезами. Она лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался немой ужас и полное непонимание этой псевдо-заботы. Она была готова разрыдаться. Грин, не дождавшись реакции, снова не понял. Непонимание раздражало его. Он резко, без предупреждения, схватил её за запястье той же рукой и вытащил её руку из воды. Он изучал швы на её предплечье - мелкие, аккуратные, его же работы. Он водил подушечкой когтя, удивительно осторожно, вдоль линии шва, проверяя, не разошёлся ли.
И тогда слёзы, которые она сдерживала, хлынули. Тихие, бесшумные, они текли по её щекам и капали в воду. Грин замолчал. Он отпустил её руку, и она с глухим всплеском упала обратно в воду. Он посмотрел на детское лицо, затем - на Шпрутю. Многоножка сидела на краю раковины и смотрела на него своими безглазыми, но невероятно выразительными фасетками. В её позе читалось немое осуждение.
«Неумеха,» — будто говорил её хитиновый вид. «Ты пугаешь её. Так не делают»
Грин отвёл взгляд. Он встал, отвернулся, и в его прямой спине вдруг читалось редкое смущение. Он был старым монстром. Он умел внушать страх, причинять боль, подчинять и поглощать. Он умел наблюдать и ставить эксперименты. Но он не умел обращаться с детьми. С живым, хрупким, плачущим ребёнком, который не был ни едой, ни марионеткой, ни просто интересным случаем. С Алисой у него была первая практика. И практика эта терпела крах, разбиваясь о тихие слёзы и его собственную чудовищную, неуклюжую неловкость.
Тишина в ванной комнате стала густой и неловкой, разряженной лишь прерывистыми всхлипами Алисы. Грин понимал - его баритон, даже самый тихий, резал её слух, как пила по кости. Он не мог изменить своего голоса, как не мог стереть с себя вековую патину жестокости. Слова увязли бы в этой патине, превратив любую фразу в угрозу или насмешку.
Он действовал. Молча, отстранённо, разложил на тумбочке рядом с ванной стопку грубых, но чистых полотенец. Поставил рядом пару простых больничных тапочек, которые казались огромными рядом с её маленькими стопами. И аккуратно положил свежий, синий больничный халат - его стандартный размер, болтающийся на ней мешком, но единственно возможный вариант. Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Не для того, чтобы запереть её. Просто чтобы дать ей пространство. И себе - передышку.
За дверью Алиса ещё какое-то время сидела в остывающей воде, её тихие рыдания смешивались с бульканьем воды. Шпрутя, не покидая своего поста, осторожно сползла с раковины и приблизилась. Она не могла обнять. Но она могла прикоснуться. Её усики, тонкие и прохладные, легонько коснулись мокрой щеки девочки, затем - её руки. Это не было лаской в человеческом понимании. Это был жест успокоения на своём, членистоногом языке: «Я здесь. Угрозы нет. Хозяин ушёл»
***
Грин не пошёл к своему столу. Он рухнул на табурет перед старым роялем, и его массивное тело подавило несколько клавиш, родив диссонирующий, громкий аккорд. Затем его руки обрушились на клавиши. Это не была музыка. Это была бомбардировка. Тяжёлые, грохочущие басовые кластеры, резкие, пронзительные диссонансы в верхнем регистре. Он выбивал из инструмента ритм внутренней войны. Каждый удар по клавише был ударом кулака по стене собственного бессилия.
Снова это непонятное чувство. Оно резало изнутри осколками стекла. Било током по нервным окончаниям. Кололо, как тысячи игл. И при этом... создавало какую-то слабость. Не физическую, а экзистенциальную. Первобытную, инфантильную слабость, будто он снова стал тем мальчишкой, который не понимал, почему все от него отворачиваются.
Он не мог это назвать. Не мог диагностировать. Боль от раны? Голод? Тоска? Это было, похоже, но не то.
В порыве ярости и отчаяния он резко сунул палец в рот и вгрызся в него до кости. Боль была острой, чистой, знакомой. Из раны потекло нечто густое и тёмное, напоминающее не кровь, а чёрную, застоявшуюся патоку - его «металл». Он ждал, когда эта физическая боль затмит ту, другую.
Но не затмила.
Тогда безликий понял. Дело было не в болезни. Не в отравлении. Оно было в другом. В чём-то психологическом. В людском. В том, с чем он никогда по-настоящему не сталкивался, а лишь наблюдал со стороны, как за биологическим курьёзом. Это было чувство, которое требовало не утоления голода, а... ответа. Ответа, которого он не мог дать, потому что не знал языка, на котором был задан вопрос. И этот вопрос сидел сейчас в его ванной, плакал и пугался его голоса.
***
Алиса осторожно поднялась, и вода с её тела рухнула обратно в ванну тяжёлым, единым потоком. Она стояла на холодной, чёрно-белой плитке, и капли падали с кончиков её пальцев, отбивая тихий, печальный ритм на кафель. Дрожа от прохлады и остаточного шока, она взяла грубое полотенце и стала вытираться - движения были автоматическими, лишёнными стыда, лишь бы скорее избавиться от влаги и ощущения уязвимости. Новый халат, цвета тусклого ручья, был таким же безликим, как и старый, но чистым. Он пах не кровью и страхом, а просто тканью и слабым запахом мыла. Она затянула пояс и замерла перед зеркалом над раковиной.
Отражение было чужим. Тусклые черты, словно нарисованные выцветшей акварелью. Бледная, почти прозрачная кожа, под которой проступали синеватые прожилки. Худощавое, почти готическое телосложение подростка, которого жизнь, или не-жизнь Вейверли-Хиллз, высушила до тени. И шрамы. Новые, розовые швы на предплечье и виске, множество желтеющих синяков - карта недавних сражений. Но главное - бинты на голове. Белый тюрбан, делавший её похожей на жертву, на ходячий труп. Рука потянулась к ним почти сама собой. Она медленно, преодолевая страх перед болью, стала разматывать ткань. С каждым витком давление ослабевало. И когда последний слой упал, она увидела не зияющую рану, а лишь несколько красных царапин и засохшие пятна запёкшейся крови на виске. Всё... заживало. С неестественной, пугающей скоростью.
Её взгляд упал на правую ладонь. Метка пики. Она была бледной, как старая татуировка. Алиса не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала её пульсацию или жгучую боль. То ли она привыкла, то ли метка... действительно слабела. Мысль была одновременно опасной и безумно обнадёживающей.
Шпрутя, сидевшая на краю ванны, пошевелила усиками и чётко указала ими в сторону закрытой двери.
«Выход. Хозяин там»
Но Алиса не спешила. Этот кабинет, несмотря на своего владельца, был сейчас самым безопасным местом. За дверью - враги, ловушки, Эдвижа Руже. Здесь - только он и его тишина. И его... коллекции.
Она отвернулась от зеркала и подошла к стеклянным шкафам. Внутри, за толстым, пыльным стеклом, плавали в янтарной жидкости препараты. Не просто органы. Странные гибриды: что-то вроде сердца, но с хитиновыми клапанами; лёгкое, пронизанное тонкими, как паутина, костяными структурами; мозг, на поверхности которого росли кристаллы, напоминающие кварц. Это были не медицинские экспонаты. Это были трофеи. Свидетельства экспериментов над природой, над границами возможного. Безжизненные, застывшие свидетельства той силы, что держала в страхе весь госпиталь. Алиса прикоснулась кончиками пальцев к холодному стеклу. Она не чувствовала отвращения. Лишь леденящее понимание. Она смотрела не на ужас, а на сущность Грина. Он не просто монстр. Он - коллекционер, таксидермист реальности. И она, со своими загадочно заживающими ранами и бледнеющей меткой, была самым свежим и самым непонятным экспонатом в его коллекции.
Звуки, доносящиеся из-за двери, сменили характер. Тяжёлая канонада сменилась нервной, навязчивой мелодией - нестройной, полной резких переходов и повторяющихся, как заклинание, фраз. Грин пытался заглушить ею не тишину, а взгляд. Тот самый, немой, осуждающий взгляд, который буравил его со стороны террариума. Туня лежала там неподвижно, но её фасеточные глаза, казалось, видели сквозь стекло и панцирь прямо в самую суть его смятения. Она всё понимала. А он - отказывался.
Алиса не выходила. Грин не знал, что с этим делать. Неведение било по его контролю сильнее любого мятежа. Он встал из-за рояля и подошёл к стене, уставленной книгами. Его библиотека не была собранием романов. Это были медицинские трактаты, анатомические атласы, старинные фолианты по неврологии и психиатрии, труды о паразитологии и токсикологии. Мир, разложенный на органы, системы и химические формулы. Прокейн вытащил несколько самых толстых, с загнутыми уголками страниц. «Природа человека», «Физиология эмоций», «Клиническая депрессия и неврозы». Он листал их с нарастающим раздражением, его взгляд пробегал по описаниям симптомов: апатия, тревожность, раздражительность, соматические боли.
Ничего.
Ни один симптом не ложился точно на это непонятное чувство, которое резало, било и кололо, оставляя после себя слабость. В отчаянии он сжал виски. Мигрень. Да, должно быть, мигрень. Сложный, неврологический случай. Логичное объяснение. Со стороны террариума донеслась едва слышная вибрация - не звук, а ощущение, словно кто-то проскребся хитиновой лапкой по стеклу. Если бы Туня умела смеяться, она бы посмеялась. Над его жалкой попыткой диагностировать чудовищную тоску по человечности как головную боль.
Грин швырнул книгу. Она приземлилась на крышку рояля. Он не стал её убирать. Вместо этого он сел за инструмент снова, поставил раскрытый трактат на пюпитр вместо нот и начал играть. Его пальцы выбивали резкие, отрывистые аккорды, а глаза бегали по строчкам о серотонине и дофамине. Он читал и играл, играл и читал, пытаясь силой воли и интеллекта вбить в себя понимание, заглушить это чуждое нытье в душе, которое никак не укладывалось в схемы. Но ничего не помогало. Знания лишь подчёркивали его невежество в этом вопросе. Злость поднималась в нём, горячая и беспомощная. Он злился на себя, на книги, на Тунин взгляд, на тишину за дверью ванной, где таился источник всех этих новых, неудобных перемен. Он был существом, которое столетиями всё понимало - боль, страх, голод, власть. А сейчас он столкнулся с чем-то, чего не мог понять. И это бессилие злило его больше всего.