Глава 25 - «Память и любовь»
Приехать в Петербург первого мая означало вернуться в новый, цветущий мир, отдающий стихами Пушкина, воспевающими прекрасный город на берегу Невы, где всё преобразилось, точно одной ночью. Как весна влетела по улицам и проспектам, окунулась с головой в прохладные воды каналов и рек, окатила румяное лицо и пустила по водам бриллиантовый солнечный блеск. Зеленью наливались газоны садов и кроны многолетних деревьев. Напитывалось лазурное небо, скинув с себя весеннюю поминальную вуаль из туч и облаков. Выйдя из поезда, Марк не сразу раскрыл глаз от яркости солнечного света. Настолько долго простоял, привыкая, что пришел в себя, только когда Александр налетел на него с объятиями.
— Марк, это просто великолепно! — Восхищался Зайцев, вероятно сдерживаясь, чтобы не расцеловать лучшего друга, — Мы выманили всех, кто был хоть как-то связан с заводскими стрелками, и они пошли под суд, а твоё задержание Луи в Вердене! Про это даже в газетах написали.
Вебер поддержал настрой друга, улыбаясь и красуясь, но резко запричитал: — Знаешь, чего мне это стоило? — и, поставив сумку на пол, показал бинт на предплечье правой руки, — Его защитник мне руку вспорол, пытаясь задержать. — Зайцев заволновался искренне, рассматривая руку и осторожно проверяя работу запястья, но Марк успокоил его: — Рана неглубокая, даже швы накладывать не стали. Поцарапал. — Он шутливо процедил последнее слово. Отводя встревоженные требования рассказывать всё, что произошло там, Марк направил Александра к выходу с платформы.
На площади перед Варшавским вокзалом перемещалось много людей. Торговцы тащили сумки с товаром, женщины и дети спускались по ступеням в сторону набережной, любуясь наконец пришедшей весенней лаской погоды. Выйдя из арки, Вебер осмотрелся спокойно, но его тут же подтолкнул Зайцев, указывая в сторону. У столба неподалеку стоял Владимир и, увидев брата, открыто и непритворно улыбнулся. Сорвавшись с места, он стремительно поднесся к Марку и обнял его, по-детски утыкаясь в грудь. Марк с теплом прижал брата к себе. Отстранившись, он посмотрел на лицо Владимира со свойственной ему заботой и спросил: — Тебе лучше?