14. Гетерогенная реакция
Солнечный свет, резкий и обжигающий, вонзился в её глаза сквозь узкую щель в шторах, словно отточенный кинжал. Фредерика проснулась с ощущением, что её череп раскалывается на тысячи острых осколков. Каждый удар сердца отдавался глухой, болезненной волной в висках, синхронизируясь с пульсирующей болью во всём теле.
Она лежала в неестественной, скрюченной позе, одна нога свесилась с кровати, онемевшая и холодная, рука затекла под собственным весом, отзываясь мурашками и покалыванием. Сухость во рту была такой, словно она неделю жевала пыль, а язык прилип к нёбу, грубый и неповоротливый.
С тихим, хриплым стоном она приподнялась, мир поплыл перед глазами в зелёно-багровых пятнах, заставляя её снова рухнуть на подушку от приступа тошноты. Через силу, двигаясь как во сне, она с трудом доползла до прикроватного столика и почти вся вода из графина исчезла в её пересохшем горле за несколько жадных, сдавленных глотков. Холодная жидкость обожгла пищевод, но не принесла настоящего облегчения — лишь ненадолго смыла вкус медной горечи, оставив после себя пустоту и тяжёлое, свинцовое похмелье.
Опустошённый графин с глухим стуком вернулся на место. Она опустила голову в ладони, пытаясь выдавить из памяти обрывки вчерашнего вечера. Пальцы впились в виски, но за веками танцевали лишь фрагменты: пьяный смех, раскатистый и чуть истеричный, отражавшийся от низких потолков таверны; бархатный, обволакивающий, как дорогой виски, голос Брендона, обещавший что-то... а потом... пустота. Чёрная, зияющая дыра, холодная и бездонная, от которой тошнотворный привкус во рту и тяжесть в висках становились ещё невыносимее.
Она замерла, затаив дыхание, словно любое движение могло спугнуть хрупкие воспоминания. И память, медленно и неохотно, как старый, заевший механизм, продолжила выдавать обрывки. Сначала это была просто тень, нависшая над ней поглотившая весь свет. Затем — резкие, словно высеченные из камня черты лица, проступившие из мрака. И глаза. Чёрные глаза, пылающие в полумраке собственным, глубинным огнём. В них не было ни капли света, только бесконечная, всепоглощающая тьма, которая тянула в себя, как водоворот. И сквозь гул в ушах и стук собственного сердца она снова почувствовала его дыхание. Горячее, влажное, на своей коже — у виска, на шее.
Но вместо паники, которая должна была вцепиться в горло и перехватить дыхание, её охватило странное, тупое недоумение. Разум, отчаянно цепляясь за логику, отказывался верить картине, нарисованной памятью.