22. Отрицательный результат
Фредерика застыла посреди гостиной, вмерзшая в пространство, как изваяние в позолоченном саркофаге. Дыхание затаилось где-то глубоко, превратившись в тонкую ледяную иглу в легких. Пальцы, искусно сложенные в безжизненную, изящную позу, окоченели, сросшись с тяжелой тканью платья. Весь ее мир сжался, обрушился до одного-единственного звука — отдаляющихся шагов, отчеканивающих ее приговор. Пять. Шесть. Семь. Ее внутренний взор с болезненной четкостью видел, как каблуки вбивают себя в холодный, отполированный до зеркального блеска мрамор коридора — безжалостные, размеренные, как маятник гигантских часов, отсчитывающих последние секунды перед казнью. На восьмом шаге мрамор сдался, уступив место старому дубовому паркету, и стук стал глуше, приглушенный, но от этого лишь более зловещим, словно яд, замешанный на меду. На двенадцатом — легкий, предательский скрип половицы, едва уловимый, но для нее прозвучавший как выстрел. Пятнадцать. Шестнадцать.
И затем — тишина.
Не просто отсутствие звука. А нечто материальное, тяжелое и вязкое, как расплавленный свинец, заливающее собой пространство, давящее на барабанные перепонки, заполняющее легкие. Тишина, в которой слышен был лишь звон собственной крови в висках — навязчивый, сумасшедший ритм запертой в клетке жизни. Тишина, что была громче любого грома и холоднее арктического льда. Она вобрала в себя эхо шагов, поглотила его, переварила и отрыгнула обратно этим оглушительным, абсолютным безмолвием, в котором тонула последняя надежда.
Она не двигалась, затаившись в окаменевшей позе, пока не убедилась, что последние вибрации шагов не были поглощены толщей стен, не рассеялись в лабиринтах коридоров, не канули в бездну молчания этой громадной, давящей утробы. Она стояла, вживленная в паркет, как еще один элемент убранства, пока одиночество не стало осязаемым, плотным, заливающий легкие. Только тогда, когда тишина въелась в самые кости, она позволила лёгким сжаться в мучительном, прерывистом выдохе. Воздух, что хлынул обратно, был неподвижным и спёртым, несущим в себе сладковатую вонь остывшего воска, приторный аромат старой позолоты и пыли, тщательно выметенной из всех углов. Воздух склепа, герметично запечатанного от мира. Он был до блеска отшлифован, до стерильности очищен от малейшей соринки, от любых посторонних запахов, от самой возможности жизни. Безупречная, выхолощенная среда для идеальной, бездушной куклы.