24.

– Эй, Фрай, как делишки?

Голос, грубый и развязный, режет тишину пустующего коридора. Фрай был уверен, что он окажется пустым. Всё своё свободное время последние дни Фрай проводит в гараже с Карлом, и вот этой ночью, возвращаясь в казарму, он почему-то не поднялся на этаж штурмовиков. Решил прогуляться в одиночестве, как он предполагал, по безлюдному аграрному сектору. Именно здесь когда-то жил Виктор. Теперь это решение кажется ему идиотским.

Только он выходит с лестничной клетки в тускло освещённый коридор, как видит их. Четверых парней из автомастерской, стоящих у закрытой двери курятника. Фрай инстинктивно хочет развернуться и уйти, сделать вид, что он здесь случайно, что он просто ошибся этажом. Но уже поздно. Взгляды встречаются. Один из них, Томас, отделяется от стены и делает небрежный взмах рукой.

– Дуй к нам, чувак! – его голос громко отдается от голых стен.

Фрай неспеша подходит ближе. Да, это точно Томас. Он старше на несколько лет и, кажется, когда-то учился с Касымом. Судя по замасленным комбинезонам и чернотой под ногтями, все они, только со смены. Воздух плотно пахнет потом, техническим спиртом и чем-то едким, что Фрай не может опознать.

– Привет, ребята, как дела?

Он приближается достаточно близко, чтобы разглядеть детали вечеринки: на грязном полу стоит несколько пустых бутылок, и одна, почти полная, переходит из руки в руку. Они распивают самогон, прямо из горлышка.

– Отлично! – хрипло отвечает второй парень, отпивает и с шумным выдохом передаёт бутылку Томасу.

– Хочешь самогону, мужик? – Томас протягивает ему бутылку, заляпанную жирными отпечатками пальцев. – Ну же, не стесняйся.

– Давай, присоединяйся к нам! – добавляет ещё один, имя которого Фрай не помнит.

Фрай не хочет пить. Хочет оказаться где угодно, только не здесь. Но он боится отказаться. Эти ребята из автосервиса славятся своим буйным нравом и любовью к дебошам. Фрай не трус, но он не дурак. Драться с четырьмя пьяными громилами бесперспективно и больно.

– Ну, если только чуть-чуть... – его пальцы сжимают прохладный, липкий пластик. Он подносит бутылку к губам и делает короткий, обжигающий глоток. Жидкость, пахнущая сивушным маслом и химией, обжигает горло, заставляет его судорожно сглотнуть. Он торопливо возвращает бутылку Томасу.

Томас качает головой, его ухмылка растягивается шире.

– Эй, что это за детские глотки? Давай хлебни хорошенько, мы так-то не жадные ребята, скажи, – он тычет третьего локтем.

– Конечно, – безразлично подтверждает третий, чьё лицо скрыто в тени капюшона. Его Фрай, кажется, не узнаёт, и это заставляет его напрячься.

– Я просто не очень люблю самогон, – выдыхает Фрай и, чувствуя на себе их взгляды, снова отпивает. На этот раз больше. Тёплая, противная жидкость проливается огнём в желудок, и почти мгновенно в голову ударяет тяжёлая, пульсирующая волна. Пол под ногами будто слегка плывёт. – Фух, ядрёная такая.

– Ага, скажи крутая, старик делает нам покрепче, ты такой точно никогда не пил.

– Это точно.

Разговор продолжается, но Фрай уже плохо улавливает его нить. Тело наливается жаром, в ушах начинает слегка звенеть. Ему отчаянно хочется уйти, сейчас же, но ноги будто вросли в пол. В груди клубком сжимается тревога, с каждым мгновением всё туже и туже.

– Как обстоят дела в старом городе? – кажется Фрай не совсем понимает кто и что говорит. – Снег почти сошёл, мутные скоро вернутся назад...

– Экспедиции закончены, – всё-таки отвечает он. – Осталось свернуть лагерь, но я уже не поеду туда в этом сезоне.

Голова слегка кружится, будто Фрай выпил целую бутылку.

– Так как ты, Фрай? – Снова спрашивает Томас, и в его тоне появляется что-то сладкое и ядовитое. – Я смотрю, ты оправился от потери деда...

Фрай опускает голову, его взгляд прилипает к трещине на грязном полу. Он не хочет этого слышать.

– И от потери Касыма? – добавляет тот, в капюшоне, и Фрай улавливает сквозь алкогольный туман лёгкую усмешку в его голосе. – Как тебе Карл, после Касыма?

– Что ты сказал? – Фрай резко поднимает голову, его глаза пытаются прожечь тень, скрывающую лицо незнакомца. – Что ты имеешь в виду?

– Да брось, пацан, все всё понимают, – влезает Томас, его рука тяжело ложится Фраю на плечо, прижимая его на месте. – Думаешь, никто не замечал, почему Касым сдружился с таким симпатягой, как ты?

Третий парень громко и гнусно рассмеялся. Причмокивая, он залпом осушает бутылку и с глухим стуком ставит её на пол. Тот, чьё имя Фрай не может вспомнить, медленно присаживается на корточки, облокачиваясь о стену, его взгляд становится мутным и тяжёлым.

Ярость, острая и слепая, поднимается в Фрае горячей волной, смывая и страх, и осторожность. Он рвётся вперёд, кулак сжимается сам по себе, цель – скрытое под капюшоном лицо. Но Томас, сильный и готовый к этому, удерживает его своей широкой ладонью, упираясь ему в грудь.

– Эй, красавчик, да брось ты, – этот голос притворно-увещевающий. Он поднимает с пола очередную бутылку и протягивает её Фраю. – Давай-ка лучше глоточек, остынь...

– Не буду я... – Фрай пытается вырваться, оттолкнуть эту душную ладонь, но Томас настойчиво тычет бутылкой ему в грудь.

– Пей, не ссы.

И тут с пола, снизу, доносится голос того, кто присел на корточки. Голос хриплый, пропитанный самогоном и ненавистью.

– А может, ты брезгуешь с нами пить? – он смотрит исподлобья, и его глаза – две узкие, блестящие щелочки – выдают достаточно сильную степень опьянения. – Конечно брезгует. Мы же не Виктор и даже не Карл. Ты же теперь его подстилка? Да?

Это последняя капля. Мыслей больше нет, есть только белый шум ярости в висках и это отвратительное лицо внизу. Фрай дёргается, пытаясь вырваться из захвата Томаса и обрушить всю свою накопленную злость на этого мудака. Но его тело, отравленное алкоголем и напряжением, движется слишком медленно.

Удар приходит раньше. Короткий, мощный толчок в солнечное сплетение, от кого-то сбоку. Воздух с хрипом вырывается из лёгких. Острая, пронзительная боль, заставляющая забыть обо всём на свете, сгибает его пополам. Сознание на мгновение уплывает в темноту. Вокруг искрящиеся точки. Он не сразу понимает, что произошло, понимает только, что не может дышать, и что пол неумолимо приближается к его лицу.

– А может нам тоже стоит попробовать этого красавчика? – Заявляет тот, что в капюшоне.

Теперь этот голос кажется Фраю очень знакомым, но он не может понять кто это. Голова кружится.

– Почему бы и нет, – Томас сжимает его лицо. – Ты же нам не откажешь, чувак? Ну-ка ребята, держите его.

Он машет головой остальным. Второй и третий тут же подскакивают. Хватают его, выворачивая руки за спину. «Нееет» – кричит Фрай. Он брыкается, но крики застревают в горле. Тело становится ватным, алкоголь лишает сил. Он чувствует, как желудок вот-вот предаст его, но рвота не выходит. Он уже понимает, что всё закончится плохо, и где-то глубоко внутри считает, что заслужил это.

– На колени его! – Командует Томас, спуская с себя штаны.

Один из держащих, пинает Фрая под колено, от чего тот заваливается на пол, лицом оказываясь прямо перед пахом Томаса. Тот достаёт свой влажный, набухший от возбуждения член, и тычет им в лицо Фрая, который изо всех оставшихся сил, пытается вырваться из лап громил. Один из них с силой наступает пленнику на лодыжку. От боли Фрай стонет.

– Открой свой красивенький ротик, покажи, что ты такого можешь..., – парень в капюшоне подходит к Фраю и, схватив его за подбородок, сдавливает щёки. – Сделаешь глупость, останешься без зубов, понял?

Пальцы впиваются в щёки Фрая, принося нестерпимую боль. Он открывает рот, в который Томас тут же впихивает свой вонючий от пота и выделений плоти член, пытаясь проникнуть глубже, до самой гортани.

Томас пыхтит и постанывает какое-то время, а потом спускает прямо в рот парню. Фрай закашливается. Выплёвывая всё на пол, думает, что это конец. Но Томас отходит назад и отдышавшись говорит:

– Следующий, – он подтягивает и застегивает штаны.

Человек в капюшоне, подходит надрачивая свой возбуждённый член. Он машет двум другим парням, уже не особо старающимся держать ослабшего Фрая.

– Разверните его, – небрежно бросает он.

Тогда двое сзади, заламывая руки, переворачивают Фрая. Второй, тот, что кажется самым пьяным, стоит уже без штанов и медленно дрочит. Фрай оборачивается и видит, что капюшон слетает с головы неизвестного. Теперь он узнаёт его. Это штурмовик Тимоти, старый приятель и напарник Касыма.

– Тим, не надо. Пожалуйста, – сквозь слёзы, стоя на четвереньках, умоляюще шепчет Фрай.

– Заткнись, шлюшка, – зло рявкает тот в ответ.

Схватив его сзади за штаны, Тим сдергивает их вниз. Смачно сплюнув себе на ладонь, он смазывает промежность парня слюной, а затем медленно вставляет свой член ему в зад. Кто-то гладит его по заднице.

Дальше парень только терпит, мечтая о том, чтобы это быстрее закончилось. Он уже не понимает, кто и сколько раз его имел, лишь периодически постанывая от боли, ждёт конца.

Когда всё закончилось, ублюдки собирают пустые пластиковые бутылки, и бросив Фрая валяться посреди коридора, молча уходят. Фрая вырывает, и он ещё какое-то время лежит на полу весь в своей рвоте и сперме этих мерзких подонков.

В голове крутится только одна мысль:

«Касым... я хотел быть сильным. Я хотел, чтобы ты мной гордился. Но я испугался. И теперь понимаю: ты бы меня ненавидел».

Багровый закат медленно тонет в гранях хрустального города, заливая кварталы густой, тягучей полутенью. Огромное красное светило, подобное раскаленному докрасна углю, медленно проваливается за зубчатый хребет далёких гор, унося с собой последнее дневное тепло. Воздух, знойный и неподвижный, всё ещё хранит дыхание уходящего лета; даже с приближением ночи температура не опускается ниже пятнадцати градусов, позволяя длинной веренице рабочих в порту продолжать погрузку товарного состава. Их силуэты, угловатые и усталые, копошатся под слепящим светом прожекторов, наполняя вечер мерным, почти ритуальным движением. Легкий ветерок, едва колышущий полы их комбинезонов, доносит сложный коктейль запахов: едкую остроту раскаленного металла, сладковатый аромат влажной земли и тонкую, пряную ноту далеких полей – последний подарок уходящего сезона.

Стальной состав, вытянувшийся вдоль платформы на добрую милю, кажется спящим исполином. Два десятка пассажирских вагонов и столько же грузовых, он уже неделю неторопливо, вагон за вагоном, наполняется припасами для зимовки в старом городе, где зимы лютуют с особой, первозданной силой. Звуки этой работы сливаются в монотонную, гипнотизирующую симфонию: металлический скрежет тележек, приглушенные окрики, глухие удары ящиков о деревянные полы вагонов. Эта фоновая музыка подчеркивает не столько суету, сколько неумолимый, напряженный ритм подготовки, биение сердца Посланников, затаившей дыхание перед долгой спячкой.

В самом сердце города, в доке, сравнимом по размерам с городским районом, покоится новенький космический корабль. Его полированные бока, отражающие угасающий закат, похожи на чешую гигантской рыбы, выброшенной на берег из звездной бездны. Наземные работы практически завершены, и скоро этот левиафан дрогнет, оторвется от стапелей и устремится на орбиту, где техники совершат последние, ювелирные приготовления к главному путешествию – прыжку к далекой колыбели человечества, Земле. Воздух вокруг него вибрирует от низкого гудения систем и шипения сжатого воздуха, смешиваясь с резкими нотами свежей краски и озона, создавая почти осязаемую ауру ожидания грядущего чуда.

Но за этим масштабным проектом, за всей этой суетой, скрывается другая, куда более тёмная и острая цель. Сейчас все мысли, все ресурсы подчинены одной задаче: доставить на Марс консульский корабль, нашпигованный тихим, живым ужасом стиллениума. План, от которого перехватывает дыхание: как паразит, внедриться в нервную систему республиканского космоплавания, захватить контроль изнутри, не сделав ни единого выстрела. Мысль об этом пронизывает сознание, как разряд тока, вызывая тошнотворную смесь леденящего страха и пьянящего азарта. Грань между триумфом и катастрофой здесь тоньше волоса.

Именно от этой давящей мысли, едва завершив многочасовое обсуждение авантюрного плана по извлечению Дианы из-под земли, пытается укрыться Тамара. Попрощавшись с Виктором, она мысленно проваливается в тихую гавань воспоминаний. Они накатывают на нее, эти образы, яркие и беззащитные: его смех, разрывающий тишину, тепло его ладони на её плече, глупые шутки, которые были понятны только им двоим. Эти тени прошлого преследуют её беззвучными шагами, становясь и утешением, и мукой. Они безжалостно напоминают: каждый вдох здесь, под багровым небом чужого мира, может оказаться последним. Не для идеи, не для колонии, а для нее лично. Для той, кем она была, когда он был рядом.

Они сидят друг напротив друга, совершенно нагие, со скрещёнными ногами. Словно медитируя, они держатся за руки, погружённые в закрытую ото всех ячейку сознания. В воздухе витает лёгкий, сладковатый аромат, словно из далёкого детства, когда всё казалось простым и ясным.

Словно в большом мыльном пузыре, окутанном ярким, необыкновенным для человеческого глаза светом, они парят в бесконечном пространстве, принимая форму сгустков возбуждённой энергии. У них нет физических тел, но каждое прикосновение друг к другу порождает тысячи разных по яркости эмоций. Мягкий свет их существ, словно преломляясь в хрустале, создаёт вокруг них множество радуг, которые танцуют в воздухе.

Цвета сгустков немного отличаются между собой, но в местах соприкосновения становятся едиными, будто на палитре художника, смешиваясь во что-то новое. Сгусток Теда приближается, каждый раз пытаясь погрузиться глубже в сгусток Тамары, обволакивая его и снова отпуская. Его энергия пульсирует, как дыхание, и он не желает, чтобы всё закончилось быстро. Продлевая блаженство, снова высвобождаясь, он отдаляется, с каждым разом получая всё больше удовольствия.

Сгусток Тамары при отдалении покрывается длинными, тонкими лучами света, словно мурашками, вибрирующими от наслаждения. Следующее слияние становится ещё приятнее предыдущего, и она с трепетом ожидает его. Её внутренний мир наполняется сладким трепетом, будто в груди распускается цветок, жаждущий солнечного света.

Будучи человеком, Тамара никогда не испытывала подобных ощущений, занимаясь сексом с мужчинами. В новом облике у них нет физической близости, и для подобного слияния не обязательно находиться в одном месте. Но, возможно, она всё ещё не полностью освободилась от груза человечности и всегда настаивала на том, чтобы они были рядом. Каждое её желание пронизано старыми воспоминаниями, и она чувствует, как их тени влияют на её новое «я».

Тед не против. Для него это не имеет значения, но он понимает, что Тамаре так будет проще сконцентрироваться на слиянии. Его чувство защищенности и заботы наполняет пространство между ними, и он делает шаги, чтобы достичь её внутреннего мира. Это мотивирует его на максимальную концентрацию, ведь от степени её наслаждения зависит и то, что будет чувствовать он сам.

Он снова направляет своё сознание ближе. Словно протыкая свой сгусток света иглами, он погружается в её лучи, которые, проникая в него, растворяются в единое целое. Теперь сгусток Тамары не отпускает его, стремясь всё глубже к самому центру. Тед понимает, что она готова слиться воедино, и обволакивает обмякшую сущность со всех сторон, словно мягким и пушистым покрывалом, смешивая частички своего сознания с частичками партнёрши. Теперь они стали единым целым, и общий сгусток, поменяв цвет на совершенно новый, сначала сжался до размеров горошины, а затем, ярчайшей вспышкой разорвавшись светом, расширился до размеров гигантской звезды.

Тамара и Тед открывают глаза, молча продолжая смотреть друг на друга, всё так же держась за руки, словно ничего и не происходило. Тамара медленно встаёт и подходит к прозрачной стене, заменяющей окно в комнате. Она взглянула в даль темной ночи, освещённой лунами, где-то вне её поля зрения. Протянув руку, она прикасается к холодному стеклу. Холод пробегает по её коже, как напоминание о реальности, от которой они сейчас далеки.

– Осторожно, ты можешь обжечься. Ночи теперь холодные, – произносит обессиленный от только что произошедшего Тед, внешне всё так же с невозмутимым видом. Его голос звучит тихо, как шёпот ветра.

– Это было так... горячо, что кажется, ничто не способно меня остудить сейчас, – она разворачивается к нему и, разведя в стороны руки, всем телом облокачивается о холодное стекло. Тёплые воспоминания о слиянии контрастируют с холодом, проникающим в её сознание.

– Обсудим план побега Виктора? – предлагает Тед, встав и подойдя к ней.

– Как хочешь, – сухо отвечает Тамара.

Она берёт его за руку, словно пытаясь почувствовать физическую близость, но уже заранее знает, что в этом нет никакого смысла. Для них это стало вроде ритуала, имеющего только символическое значение. Словно лист, уносимый ветром, её мысли снова возвращаются к тому, кем они были когда-то.

Нет, Тамару всё устраивает, даже более того, ей нравится чувствовать то, что она чувствует, и она вряд ли, будь такая возможность, согласилась бы вновь вернуться к кажущемуся теперь невероятно скучному существованию в обычном человеческом теле. Это всего лишь ностальгия.

Он снова здесь. Стоит на лестничной клетке четвертого этажа, в том самом месте, где шум из столовой доносится лишь глухим, отдаленным гулом. Он ждёт. Снова ждёт Фрая. Но дверь в его коридор остаётся неподвижной. По настоятельной просьбе самого Фрая, Карл никогда не заходит дальше, не стучит, не делает ничего, что могло бы выдать их связь. Но это ожидание, эта невидимая стена становятся с каждым днем невыносимее. Внутри него, под грудиной, змеиным клубком свернулась тревога, и теперь он уверен, что их близость, тщательно скрываемая, становится всё более очевидной для посторонних глаз. Он чувствует это по взглядам, по недоговоренным фразам.

Все говорят, что Фрай заболел. Но Карл нутром чувствует, что за этим кроется нечто большее, чем просто физическая слабость. В голове у него мелькает образ Фрая: неловкая улыбка, смущающая и прекрасная, и его тихий, редкий смех, который в тишине их гаража звучал для Карла чистой, пронзительной музыкой. Неужели он, спрятавшись в своей казарме, решил оборвать все ниточки? Может, те чувства, что горели в его глазах, угасли, и теперь для Карла там ничего не осталось? Эти мысли впиваются в его сознание острыми, ядовитыми шипами, и каждый укол отзывается тупой болью где-то глубоко в груди.

Он уже пропустил ужин. Ждать больше нет смысла. Это становится унизительным и бесплодным. Развернувшись, он тяжело спускается в самый низ, обратно в гараж. Каждый шаг по бетонным ступеням отзывается гулкой тяжестью в душе, будто он тащит на плечах невидимый груз. Возвращаться в общую комнату нет сил. Там по вечерам слишком шумно, слишком навязчиво. Старшие товарищи снова начнут расспрашивать, учить жизни, а их взгляды, полные немой тревоги и упрека, будут говорить яснее слов: он – недочет, пятно, угроза их выверенному, идеальному миру. Нет, сегодня он снова переночует в пикапе. В пустом, прохладном гараже, где его никто не тронет, не спросит, не осудит.

Он забирается в кабину, и дверца с глухим, герметичным щелчком захлопывается за ним, отсекая ненавистный мир. Он откидывает водительское кресло, стараясь устроиться поудобнее, и растягивается на нем, уставившись в потолок, в темноту. И снова, против его воли, перед внутренним взором проплывают образы. Их разговоры до рассвета, смех, украдкой в перерывах между работой, тепло его плеча, когда их руки случайно соприкасались. Как же ему не хватает этого тепла, этой простой, немудреной близости.

Как он ни пытается выгнать эти мысли, переключиться на что-то другое – на завтрашнюю работу, на звук капающей где-то воды – ничего не выходит. Это милое лицо, то улыбающееся ему одному, то печально смотрящее сквозь него, не уходит. Оно преследует его. Карл чувствует, как сердце начинает колотиться в груди с новой, болезненной силой, и его снова накрывает леденящая душу мысль: а что, если они больше никогда не будут вместе? Что, если это всё это уже в прошлом?

Его рука, почти без участия сознания, опускается вниз по животу, скользит под пояс штанов и находит там набухший, горячий член. Большой палец другой руки сам собой подносится к губам, и он с ожесточением, зубами, пытается ухватить уже обгрызенный под корень, болезненный ноготь. В этот момент его накрывает волна безысходности, такая густая и тяжелая, что он тонет в ней, не в силах игнорировать.

Зеркало заднего вида ловит его взгляд в полумраке, искажая отражение. Оно придает всему происходящему ощущение раздвоенности, будто он наблюдает со стороны за другим человеком. Глядя в это запыленное стекло, он видит свое собственное отражение. Смутные черты, блеск глаз. Это зеркало становится для него в эту минуту символом всей его уязвимости. Его раскола.

Рука медленно, почти механически скользит по собственному телу, и ему кажется, что он исследует знакомую и в то же время абсолютно чужую территорию. Каждое движение сопровождается изнурительной внутренней борьбой. Жгучий стыд смешивается с редкими проблесками нежности к самому себе. Гнетущее чувство вины, с краткими, обманчивыми моментами физического облегчения. Глубоко внутри он отлично знает, что это, лишь жалкое, временное спасение от всепоглощающего одиночества, жалкая попытка заполнить ту пустоту, что простирается гораздо глубже, чем любое физическое желание. Он снова смотрит в зеркало и видит там незнакомца. Уродливую, раздвоенную личность, которая одновременно испытывает и сиюминутное наслаждение, и всепоглощающий, тошнотворный стыд.

Когда всё заканчивается, и он, спустив себе прямо в штаны, замирает, удовлетворения не приходит. Никакого катарсиса, никакого облегчения. Кратковременная вспышка удовольствия мгновенно гаснет, испаряется, словно её и не было. Вместо неё наступает холодная, липкая пустота, которая тут же заполняет всё освободившееся пространство внутри, ту самую дыру, которую он ничем не может заполнить. Чуть успокоив дыхание, он закрывает глаза, и через несколько мгновений, изможденный и опустошенный, проваливается в беспокойный, короткий сон.