21.

Дорога до города тянется мучительно долго. Грузовик на старых аэродвигателях ревёт и вибрирует, подбрасывая на заснеженных колдобинах. Вместо дороги, лишь номинальная колея, угадывающаяся под плотным слоем снега. Виктор молча вглядывается в белую пелену за стеклом, ощущая не столько физическую, сколько психологическую тряску. Рычание мотора заглушает всё, кроме тяжёлого молчания в кабине. Карл сидит за рулем, собранный и молчаливый, но Виктор чувствует его неприязнь как ледяное излучение. Каждый следующий километр пути лишь наращивает этот слой невысказанного напряжения.

В заброшенном поселении, теперь занесённом снегом по самые подоконники, они наконец останавливаются. Воздух обжигающе холоден, и каждый выдох клубится плотным туманом. Разгрузив ящики с припасами и загнав грузовик под сносный навес старого склада, Виктор обходит машину механическими движениями заполняя в терминале технический лист осмотра. В конце проверяет крепления тента. Пальцы в перчатках коченеют на ветру, но мысли его не здесь. Они возвращаются к Карлу, к его скользящему, недоброму взгляду, который он ловил весь день. Несколько раз Виктор пытался заговорить с Фраем, но тот словно растворялся в тени, как только к нему приближался этот проныра Карл. Эта игра в молчаливую осаду сжимала горло.

И когда вечером, у походной кухни, Фрай сам подошел к нему, Виктор почувствовал резкое, почти болезненное облегчение.

– Пойдем прогуляемся? Здесь недалеко, – тихо, но настойчиво предлагает Фрай. Виктор не слышит прежней надломленности в голосе. Парень кутается в толстую куртку, поднимает воротник. – В прошлый раз я не мог говорить... я был не в себе. Ты сам понимаешь...

– Конечно, – Виктор отзывается сразу, отшагнув от тепловой пушки в сторону сумерек. Мороз сразу впивается в щеки. – Мы с Дианой хотим, чтобы ты знал – мы с тобой. Если понадобится помощь...

– Да, я ценю это... но дело не в этом, – Фрай снова запинается, его взгляд мечется по сторонам, проверяя, нет ли кого в пределах слышимости. – Я тогда кое-что нашел. Той ночью. Когда...

По лихорадочному блеску в его глазах Виктор понимает, что это не простой разговор. Это признание. Нет, это нечто большее. Он кладёт тяжелую руку в грубой перчатке на плечо парня.

– Говори, Фрай. Что ты нашел?

Тот делает глубокий вдох, и пар от его дыхания окутывает лицо.

– Вход. Подземный... такой... бункер, или комплекс.

Виктор замирает. Даже холод на мгновение отступает перед вспышкой адреналина.

– Ты уверен? Что за комплекс? Тот, что мы искали?

– Да. Уверен. Там внизу... целая станция. С рельсами, тоннелями. Кран. И дверь. В энергостанцию. Подземную.

– Ты это видел? – Голос срывается. Виктор не удержался. – Сам видел? – Теперь почти шёпот.

– Своими глазами. Я был там. Внизу. В энергостанцию не попал, дверь с замком.

Виктор отшатывается, будто от удара. В ушах зазвенело. Обрывки фраз Иванова, его уверенность, его интерес к инфраструктуре – всё это в его голове прямо сейчас смыкается в единую, ужасающую картину.

– Так вот оно что... Идиот! Слепой идиот! – он шипит себе под нос, сдавливая виски.

– О чем ты? – Фрай настораживается.

– Иванов! – вырывается у Виктора с горькой яростью. – Он ищет не просто убежище. Он хочет энергостанцию, чтобы всё это... всё поселение... взорвать. Вместе с посланниками...

– Что?

– Он хочет взорвать город вместе с мутными. Вот он его «план».

– Ты уверен в этом, Виктор? Разве...

– Конечно, он много раз говорил, что у него есть беспроигрышная стратегия, которая разом решит весь вопрос с мутными. И я уверен, что это его план.

Холодная ясность, от которой перехватывает дыхание, стала страшнее любого мороза.

– Фрай, ты должен показать мне это место. Сейчас. И это должно остаться между нами. Ты понял? Ни слова. – Его пальцы впиваются в плечо парня сквозь толстую ткань комбинезона. Он не замечает, как сильно сжимает ключицу Фрая.

– Я тебя для этого и позвал, – Фрай кивает, его лицо серьезно, как никогда.

– Ты молчал? Карлу? Иванову? – Виктор впивается в него взглядом, пытаясь прочитать малейшую ложь. – Ты же никому об этом ещё не говорил, я надеюсь?

– Конечно же нет. Кому я?.. Нет. Я не сумасшедший. Думаешь, почему я тебя позвал?

– Да, конечно, зачем тебе кому-то об этом рассказывать... Ты покажешь?

Фрай молча кивает, но остаётся на месте.

– Ну, тогда веди, герой. Далеко это отсюда?

– Не очень. Ты помнишь, где офис коменданта?

– Смутно.

– Это рядом. Пойдем. – Фрай машет головой вглубь темнеющих улиц.

– Офис коменданта... – Виктор горько усмехается. – Как же всё логично и просто. – Он делает шаг, и снег хрустит под его ботинком, словно предупреждая. С каждым шагом вглубь замерзшего города он чувствует, как рушится последняя опора, открывая путь в неизвестность, страшнее любой снежной пустыни.

Ноги Фрая становятся ватными, а в груди неистово колотится сердце, отдаваясь глухим стуком в ушах. От волнения начинают дрожать руки. Он засовывает их глубоко в карманы, сжимая в кулаки, чтобы Виктор не заметил. Смотреть на Виктора и вовсе невозможно. От этого предательский ком в горле подступает к самому основанию языка, грозя вырваться наружу признанием. Он изо всех сил внушает себе, что другого выхода нет, что это ради общего блага, но с каждым их шагом по хрустящему насту чувство, что он совершает самое подлое в своей жизни, душит его сильнее мороза.

– Виктор? – его собственный голос звучит чужим и предательски громким в вечерней тишине. – А что ты будешь делать, когда мы окажемся у входа или когда спустимся к энергостанции?

– Знаешь, я ещё не продумывал детали, – Виктор прищуривается, и его взгляд становится таким пристальным, будто он пытается прочитать мысли Фрая прямо сквозь лоб. Фрай чувствует этот взгляд как физическое прикосновение и отводит глаза. – Ты в порядке, дружище? Тебя будто всего трясет.

– Всё нормально, – бормочет Фрай, вглядываясь в темнеющие переулки. Он отворачивается, делая вид, что поправляет шарф. – Просто продуло где-то. Сегодня холоднее обычного.

Молчание повисает между ними тяжелым, невысказанным вопросом. Фрай видит, как Виктор нервно озирается, и понимает: тот ищет людей Иванова. Он хочет скрыть находку ото всех. Особенно от Карла. Эта мысль вызывает в Фрае новую волну стыда.

– Как ты думаешь, – слова вырываются тихо, Фрая душит неподдельная, детская обида, – все эти люди там, в бункере... они правда заслужили шанс жить по-человечески?

– Конечно, заслужили. О чем ты? – Виктор смотрит на него с искренним недоумением, и от этого его последующие слова ранят Фрая ещё больнее. – Но пойми, Фрай, те, кого мы называем мутными... они не монстры. Они мыслят. Они защищают то, что считают своим. Ты пока многого не знаешь...

«Я всё знаю», – ядовито шипит внутренний голос Фрая. – «Знаю, что они отняли у меня всё и этого достаточно».

– Возможно, тебе будет сложно это сразу принять... – как ни в чём ни бывало продолжает Виктор.

«Конечно... Я-то не дурак, которого нужно убаюкивать словами!»

– ...но когда придет время...

«Время уже пришло! Оно пришло, когда я нашел Касыма на площади!»

– ...я всё тебе объясню...

«Объяснишь, что? Что ты был с ними заодно с самого начала?»

– Даю тебе слово, я сделаю всё...

«Сделаешь так, чтобы мы снова стали узниками? Чтобы месть за Касыма оказалась напрасной?»

– ...всё, чтобы наступил мир.

«Твоему миру я больше не верю, Виктор», – окончательно и бесповоротно заявляет ему последняя, самая горькая часть его сознания.

Перед ними открывается центральная площадь, ослепительно-белая под луной. Призрачные здания из потемневшего пластика стоят немыми свидетелями его предательства.

– А-а-а. Вот он! – Виктор внезапно оживляется, и его лицо озаряется улыбкой, которая сейчас кажется Фраю ударом ножом в спину. Тот указывает на знакомый фасад. – Помнишь, как вы с Дианой вытащили меня отсюда? Как будто века прошли.

– Виктор... – имя срывается с губ Фрая, полное невысказанной агонии. Это крик души, которую разрывает на части.

В этот миг в нем всё протестует. Ноги сами по себе замедляют шаг, тело напрягается, чтобы развернуться, схватить Виктора за рукав и утащить прочь, пока не поздно.

«Стой! Не иди туда! Это ловушка! Я веду тебя на смерть!» – кричит внутри него всё существо. Он почти чувствует вкус этих слов на языке, готовых сорваться с губ.

Но рот не открывается. Горло сжато стальным обручем страха и того самого долга, который заставил его на это пойти. Он видит спину Виктора, такую уязвимую, и его охватывает леденящий ужас от осознания того, что он сейчас совершит. Это длится всего долю секунды – стремительная, всесокрушающая внутренняя битва. И в ней побеждает не решимость, а парализующий страх перед Карлом, перед Ивановым, перед последствиями своего признания. Страх оказывается сильнее дружбы.

Малышев оборачивается на его оклик, его улыбка не гаснет, он словно пытается его ободрить, и от этой доброты Фраю хочется провалиться сквозь землю.

– Что, дружище?

Фрай лишь молча, с отчаянием качает головой, сжимая зубы так, что челюсти сводит боль. Он не может вымолвить ни слова, потому что любое из них будет или ложью, или приговором.

– Ничего... – наконец выдыхает он, чувствуя, как горит лицо от стыда.

– Пойдем, Фрай, темнеет быстро. Медлить нельзя. Кстати, а ты знаешь, как мы с Дианой решили назвать малыша?..

Виктор решительно ступает на снег, направляясь к чёрному провалу входа. Тень от здания накрывает их, и Фрай, как приговоренный, бредет за ним, отчаянно надеясь в глубине души на чудо. На то, что земля разверзнется, что Карл облажается, что случится всё что угодно – лишь бы не доводить этот путь до конца. Лишь бы не становиться тем, кого он сейчас ненавидит больше всего на свете – предателем.

– Пойдем, Фрай, темнеет быстро. Медлить нельзя. Кстати, а ты знаешь, как мы с Дианой решили назвать малыша?.. – Виктор бросает эту фразу через плечо, пытаясь разрядить нарастающее напряжение, почувствовать хоть какую-то связь с парнем, который идет за ним молча и отстраненно. А заодно подбодрить, приятной для него новостью.

– Позже расскажешь, – доносится сзади короткий, почти сдавленный ответ.

Виктор, уже добравшись до двери, оглядывается. Фрай будто замер в нескольких шагах, его лицо в сумерках кажется бледным и напряженным. Не дожидаясь его, Виктор тянет на себя массивную дверную ручку. Дверь, присыпанная снегом у основания, с глухим скрипом поддается. Он делает шаг внутрь, и его обволакивает знакомая волна затхлого, спертого воздуха. Откуда-то справа доносится легкий сквозняк, холодный и неприятный.

Он делает пару шагов по темному коридору, и в этот момент входная дверь с тяжелым, но глухим стуком захлопывается за его спиной. Звук кажется неестественно громким в гробовой тишине. Его взгляд выхватывает слева приоткрытую дверь в один из кабинетов. В прошлый раз, когда он был здесь, эти двери были закрыты. Из щели бьёт тусклый серый свет угасающего дня – то самое распахнутое окно, источник сквозняка. Инстинктивно желая впустить больше света и воздуха, он толкает дверь ногой, открывая её пошире.

– Фрай! – собственный голос гулким эхом разносится в пустоте коридора. – Ты идешь? Тащи-ка сюда свой фонарик, тут охренеть как темно!

Он знает, что у Фрая на поясе всегда висит фонарь.

В ответ сзади раздается скрип. Входная дверь медленно открывается. Но вместо того, чтобы свет упал сзади, ослепительный луч бьёт Виктору прямо в лицо из глубины помещения. Виктор зажмуривается, дезориентированный. Сквозь шум в ушах он слышит отчетливый, нарастающий гул – знакомый вой светового пистолета, набирающего заряд.

– Черт, бля... – раздается со стороны источника света сдавленное ругательство. Это голос Карла.

– Фрай, берегись!.. – начинает Виктор, но замолкает.

Его мозг отказывается в это верить. Он оборачивается к входной двери, и его взгляд, привыкая к свету, наконец выхватывает фигуру в проеме. Это Фрай. Он стоит, вытянув руку. В его руке – пистолет. И ствол смотрит прямо на Виктора.

– Стреляй, Фрай! – снова раздается резкий крик Карла из комнаты. – Сука, стреляй!

В этот миг все кусочки пазла с грохотом встают на свои места. Предательство. Ловушка. Всё это было подстроено.

Мысли ещё не успевают сформироваться, как тело действует само. Виктор резко отталкивается от пола и бросается в тот самый кабинет, дверь которого он только что открыл ногой. Единственный выход – окно. Он слышит за спиной топот бегущих ног, крики. Не раздумывая, на полном ходу он разворачивается боком и всем весом обрушивается на замерзшее стекло, рассчитывая выбить его плечом и рухнуть в спасительный сугроб внизу.

Ноги Карла занемели. Руки вот-вот замёрзнут окончательно. Он притаился в темноте кабинета коменданта, прислонившись к холодной стене. Ему не верится, что скоро всё закончится. Это начало конца, как говорит его дядя комендант. Или конец начала. Он точно не помнит. Адреналин бьёт в виски тяжелым пульсом, заставляя сердце выпрыгивать из груди. Он сжимает рукоятку светового пистолета так, что пальцы немеют сильнее. Проклятие! Он вспоминает про окно, через которое забирался в здание старой администрации! Он забыл его закрыть. И теперь, когда дверь от сквозняка приоткрылась, в коридор проникает пусть и слабый, но свет, возможно, выдавая его укрытие. Внезапно скрипит входная дверь. Кто-то вошёл.

– Фрай, ты идешь? Тащи свой фонарик! – раздается голос Виктора.

Медлить нельзя. Карл резко выходит из укрытия, его движения резкие, как у пружины. Он вытягивает обе руки: в одной – световой пистолет, в другой – мощный фонарь. Он щелкает обеими кнопками почти одновременно. Фонарь выстреливает ослепительным лучом, выхватывая из полумрака фигуру Виктора. Пистолет же в другой руке... вместо выстрела, издает противный, нарастающий гул, заряжаясь.

И тут он видит их – обоих вошедших. Виктора, замершего в луче света, и Фрая, который только что вошёл в дверь и застыл на пороге, как вкопанный.

– Черт! Бля! – Карл яростно трясет пистолет, пытаясь поймать нужную частоту заряда. Руки предательски дрожат.

– Фрай, берегись! – кричит Виктор, и в его голосе слышен чистый, животный ужас. Он так и не понял, что Фрай специально его привёл сюда.

– Фрай, стреляй! – орёт Карл, и его собственный голос хрипло разрывается от ярости и осознания, что план летит под откос.

Но Фрай не двигается. Он стоит, уставившись на Виктора, и по его окаменевшему лицу ясно, что парень в ступоре.

– Сука, стреляй!

В это мгновение Виктор совершает рывок – он срывается с места и исчезает в темном проёме того самого кабинета с открытым окном.

Раздается долгожданный, резкий щелчок. Старый пистолет, который он забыл зарядить заранее, готов к выстрелу. Карл, не помня себя, мчится к двери кабинета. Он пролетает мимо Фрая, который все ещё не шелохнулся.

– Фрай, окружай! – кричит он ему, врываясь в комнату и видя перед собой распахнутое окно и темный силуэт на подоконнике.

Виктор прыгает. Прямо у него на глазах. Карл вскидывает пистолет, ловит вылетающую из окна фигуру в прицел и жмет на спуск. Ослепительная вспышка на мгновение освещает всю комнату. Заряд с шипящим звуком врезается в оконную раму, выжигая в ней черную дыру. Он промахнулся на какую-то долю секунды.

Карл с руганью подбегает к окну, опасливо выглядывает наружу. Глаза выискивают в сумерках убегающую тень. У Виктора есть оружие? Он не знает, но остановиться уже не может.

– Фрай, черт подери, что с тобой?! – его крик полон ненависти и отчаяния. Не думая о последствиях, он переваливается через подоконник и тяжело приземляется в сугроб, поднимая облако снежной пыли. Его взгляд прикован к удаляющейся фигуре, которая уже скрывается за углом ближайшего здания. Погоня началась.

Он бежит, не разбирая дороги, вжимая голову в плечи. Ноги вязнут в снегу, каждый вдох обжигает легкие ледяным воздухом. Он не оглядывается, но кожей чувствует на спине прицел пистолета. Высокие стены заброшенных зданий нависают по обеим сторонам узкой улицы, словно смыкаясь за его спиной. Ветер гудит в щелях панелей, и этот звук кажется ему зловещим шёпотом, полным предупреждений. Где-то впереди с сухим треском лопается стекло, и осколки с тихим звоном падают в снег. Этот хруст напоминает о хрупкости всего – его планов, его доверия, его жизни.

Он мельком заглядывает в зияющие пустотой оконные проемы. Когда-то здесь была промзона. В этих помещениях кипела работа, теперь же огромные цеха стоят темные и мертвые. Скелеты станков, разобранные на металлолом, застыли в немых позах, и ему даже чудится, что они смотрят на него пустыми глазницами и шепчут: «Тебе здесь не скрыться человек. Оставь нас умирать в одиночестве».

Перед глазами снова и снова всплывает лицо Фрая. Неподвижное, окаменевшее, с пистолетом, направленным на него. Этот образ быстро сменяется лицом Дианы, её испуганными глазами, её словами: «Мне будто страшно... Я волнуюсь за тебя». Эти воспоминания впиваются в него острее любого холода, заставляя сердце сжиматься от боли, куда более сильной, чем физическая.

Виктор спотыкается и останавливается, опираясь руками о колени. Он тяжело дышит, пар вырывается из него клубами. Он оглядывается. Незнакомый район. Он никогда здесь не был. Стоя по щиколотку в снегу, он пытается отдышаться и отогнать навязчивую мысль: а не ведут ли его сюда по плану? Не ждет ли впереди новая ловушка? Возвращаться в лагерь нельзя. Теперь ему все ясно. Вот для чего Иванов собрал эту экспедицию. Охота началась.

– Фрай... Фрай... Фрай... Фрай... Фрай... как же ты всё-таки... эх ты... Фрай... – его шёпот больше похож на стон. Он повторяет это имя, словно пытаясь понять, как же так вышло. – Ты выбрал не верную сторону, приятель. – Горечь предательства накрывает его с головой, густая и удушающая.

В этот момент шок начинает отступать, и раненое тело напоминает о себе. Правое плечо, которым он выбивал окно, пронзает острая, жгучая боль. Виктор осторожно, левой рукой, пытается отвести плечо назад и тут же вздрагивает от резкого прострела.

Вывих. Определенно вывих. Хорошо, что не перелом, мелькает единственная позитивная мысль.

Сумерки давно сменились ночью, но две луны льют на город холодный, обманчивый свет. Каждый его шаг отдается гулким эхом в мертвой тишине. Термокостюм, подарок ушедшей технологической эры, начинает сдавать. Сложная система терморегуляции, вшитая в подкладку, не успевает перерабатывать конденсат, обильно выступивший на его теле от бега и стресса. Ткань на груди и спине уже холодная и липкая. Виктор чувствует, как драгоценное тепло уходит наружу, а ледяная сырость подбирается к коже.

Переночевать на улице, где шестидесятиградусный мороз к утру превратит все в ледяную пустыню, это чистое самоубийство. Забравшись в любой из этих бетонных коробов без остекления, он к утру просто заледенеет. Эти руины обветшали за долгие годы забвения и не держат тепло вообще. Да и без электричества, без тепла шансы равны нулю.

Почти отчаявшись, он вдруг вспоминает. Больница. В ту ночь, когда нашли Касыма, они занесли тело внутрь. И он отчетливо помнит брошенные в темном коридоре обогреватели. Если он не найдёт генератор, толку от них никакого, но там же, в подсобке, был целый шкаф с густыми шерстяными одеялами. Именно в одно из них они заворачивали окоченевшее тело, чтобы позже перенести в лагерь.

Других вариантов нет. Решение приходит мгновенно. Он должен добраться до больницы. Дороги отсюда он не знает, но надеется выйти по своим следам обратно к офису коменданта, а оттуда уже сориентироваться. Виктор разворачивается и, низко наклонившись, начинает высматривать в лунном свете свои собственные, уже заметаемые свежим снегом следы. Каждый шаг по ним дается с трудом, но это единственный путь к спасению.

Карл забегает за угол очередного жилого здания, и его взгляд лихорадочно скользит по снегу. Он ищет свежие следы, любой признак движения. И находит. Но через секунду эйфория сменяется приступом чистой ярости. Он смотрит на отпечатки своих собственных ботинок, оставленные несколько минут назад.

Своих!

– Твою ж мать! – его крик разрывает тишину, пар клубится перед лицом. Он понимает: Виктор ушел в другую сторону, использовав темноту и его же собственную поспешность против него.

Он направляет луч фонаря на ближайшие здания, скользит им по стенам, пытаясь выхватить хотя бы тень, движение, любой намек. Но там только мёртвые окна и неподвижные тени. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот вырвется из груди. Ярость требует немедленной погони, но холодный остаток разума берет верх. Бежать наугад – бесполезно. Нужно возвращаться к Фраю.

Наводить порядок.

На ходу он с силой выдергивает из кармана рацию, большим пальцем с щелчком включает её и крутит регулятор громкости.

– База, база, это Карл, прием! – сдавленно хрипит он.

В ответ сначала лишь шипение и помехи, а затем голос дежурного:

– «Карл, это база, слушаю тебя, прием».

– Внимание, у нас событие! Мы с Фраем в центре. Возвращаемся на базу. Произошла непредвиденная ситуация, – он чувствует, как палец в перчатке соскальзывает с кнопки. С рычанием он срывает перчатку зубами и снова нажимает, теперь уже кожей ощущая холодный пластик. – Малышеву удалось уйти. Как слышно? Прием!

Из динамика доносится растерянный голос:

– «Эм... что же делать? Прием».

– Вам ничего не делать! – Карл почти кричит в рацию, сжимая её так, что трещит корпус. – Только оставаться начеку! Приказываю выставить датчики движения по периметру и удвоить патруль вокруг базы. Если он появится – стрелять на поражение. Как понял? Прием!

– «Всё понял, передаю остальным, конец связи».

Карл обходит здание офиса и видит Фрая. Тот стоит на снегу, съежившись, его всего бьет крупная дрожь. В его руке все ещё зажат включенный пистолет.

– Прости меня... Прости... Прости...

Карл подходит к нему. Внутри все кипит от злости, но на лице маска спокойствия. Он медленно, почти ритуально, протягивает руку и забирает пистолет из ослабевших пальцев Фрая. Большим пальцем он отключает заряд, и угрожающий гул прекращается.

– Прости меня, Карл, прости, пожалуйста, я не знаю, что со мной было, – слова вырываются из Фрая потоком, он почти не дышит. – Я просто остолбенел. Не смог ничего сделать.

– Всё в порядке, Фрай. Успокойся, – его голос нарочито ровный, он пытается обволакивать парня этим ложным спокойствием, как одеялом. – Всё в порядке. Мы всё решим. Ты не виноват. Нам нужно спешить на базу.

Карл разворачивается и быстрым шагом идёт вперёд, не оглядываясь, зная, что Фрай последует за ним, как послушная тень. Ветер завывает в развалинах, и этот звук кажется Карлу не предостережением, а насмешкой. С каждой секундой тяжёлое, липкое чувство провала тянет его на дно. Он не просто упустил Виктора. Он упустил его из-за слабости Фрая. И это он должен будет объяснить Иванову.

Подойдя к небольшой больничной площади, Виктор замирает как вкопанный. Ноги будто вросли в снег. Внутри него все сжимается от страха: а что, если это ловушка? Что если за этими слепыми окнами его уже поджидают? Он заставляет себя дышать глубже, анализировать. Тишина слишком полная, слишком естественная для засады. Или для её отсутствия. Вероятность мала, но от этого не легче.

Он делает первый шаг, затем второй. Хруст снега под сапогами кажется невероятно громким в гробовой тишине мёртвого города, словно он своими шагами оскверняет покой этого места. Он намеренно ступает по старым, еле заметенным следам, суеверно надеясь, что они, как тени прежних посетителей, укажут безопасный путь и защитят его.

Убедившись, что площадь пуста, он наконец решается войти в здание. Свет двух лун, льющийся через разбитое окно приемной, выхватывает из мрака длинный, пустой коридор. Призрачные блики скользят по стенам, создавая движущиеся тени, которые заставляют сердце замереть. Все двери закрыты, кроме одной в самом конце, откуда тоже сочится тусклый лунный свет.

– «Виктор, с тобой всё в порядке? Я чувствую какую-то тревогу».

Голос Тамары в его голове заставляет его вздрогнуть. Он невольно ахает, но тут же ощущает волну облегчения.

Он не один.

– «Эм, да... то есть нет... Сначала нет, но теперь да... Что я несу?» – его мысли путаются, дыхание сбито. – «Со мной тут кое-что произошло. Не знаю, с чего начать».

Он медленно движется по коридору, спина напряжена, каждый нерв насторожен. Ему кажется, что из-за каждой тени на него сейчас кинется Карл.

– «Виктор, ты меня пугаешь. Можешь рассказать, что случилось?»

– «Попробую. Так... я в старом городе. На меня только что было совершено покушение», – мысленный голос Виктора предательски дрожит. «Но самое ужасное... меня предал человек, которому я доверял. Парнишка по имени Фрай».

– «Подожди, ты ранен? Ты вернулся на базу?» – голос Тамары становится резче.

– «Я не могу вернуться на базу!» – мысленно почти кричит он. «Там люди Иванова, того самого коменданта. Я теперь не могу вернуться ни на базу, ни в бункер. Я в ловушке».

Осознание собственного положения придавливает его, но где-то в глубине шевелится упрямый огонек: он должен держаться. Ради себя. Ради Дианы.

Он заходит в дальнюю палату и замирает на пороге. Комната разгромлена. Следы борьбы видны повсюду: перевернутая кровать, матрас на полу, осколки разбитых электросвечей, валяющиеся обогреватели. И в дальнем углу – небольшой, но мощный генератор, один из тех, что работают на долговечных термоядерных ячейках. Виктор подбегает к нему, нажимает на сенсорный экран. Тот мигает и нехотя загорается, показывая заряд в 50%.

– «Так-так-так», – задумчиво говорит Тамара. – «Значит, мой план придется ускорить».

– «План?» – Виктор, нащупывая шнур обогревателя, отвлекается. – «Какой план? Погоди, у тебя есть план?»

Он находит штекер, подключает его к генератору. Слышит щелчок и тихое гудение. Через несколько секунд рёбра обогревателя начинают наливаться теплом. Виктор срывает перчатки и жадно подставляет руки к живительному теплу.

– «Да, Виктор, у меня есть план. По твоему возвращению в Республику. И это теперь критически важно».

Её слова ложатся на него новым грузом. Он чувствует, как давление нарастает.

– «Что?» – он не верит своим ушам. – «Ты говоришь о том корабле, на котором мы прилетели? Но «ГЕРОЙ-25» разрушен!»

– «Не полностью. И у нас есть доступ к технологиям, которых Республика даже не видела. Но сначала послушай».

Пока Тамара говорит, Виктор осматривает комнату. Его взгляд цепляется за две уцелевшие электросвечи. Он встает, подходит ближе и видит, что стекло в окне разбито. Рама явно выломана изнутри.

– «Что же здесь произошло?»

– «О чем ты? Что случилось? Ты в безопасности?»

– «Сложно назвать это безопасностью, но... кажется, именно сейчас мне ничего не угрожает».

Он пытается схватить генератор, чтобы оттащить его подальше от разбитого окна и зияющего проема двери, но правая рука отвечает такой резкой, рвущей болью, что он с стоном приседает.

– А-а-а! – боль вырывается наружу. Слишком много всего. Предательство, боль, одиночество.

Он сидит на корточках, дыша через зубы, и его взгляд скользит через открытую дверь по коридору. Дверь в соседнюю палату напротив приоткрыта. Изнутри не доносится никаких звуков, а полоса лунного света на полу выглядит ровной и нетронутой, без следов хаоса. «Выглядит уютнее», мелькает у него мысль. Решив тащить генератор одной левой рукой, он замечает, что пол покрыт ледяной коркой. Он толкает агрегат ногой, и тот, скользя по насту, довольно легко поддается.

– «Я в городской больнице. Здесь всё перевернуто вверх дном. И я не знаю, связано ли это с гибелью Касыма».

– «Касым? Тот самый парень, что был с тобой, когда вы бежали из больницы?»

– «Да, он самый. Я до сих пор не пойму, зачем вы... эм... мутные так жестоко с ним расправились...»

– «Расправились? О чём ты, Виктор?» – кажется Тамара искреннее удивлена. – «Наши люди спасли его после ранения. Цветы и пыльца уже были вывезены в наш новый город, поэтому они выхаживали его несколько дней. Из-за чего кстати и задержались в городе. Они оставили его здесь, зная, что скоро придут ваши экспедиции, оставили ему еду, лекарства...»

– «Это невозможно!» – Виктор застывает в дверном проеме, пораженный. – «Мы нашли его несколько недель назад. Мертвым. Раздетым, в сугробе на площади. Его лицо и грудь были изуродованы выстрелами!»

– «Виктор, ты уверен?»

– «Я видел это своими глазами, Тамара!»

– «Это ужасно... Но к посланникам это не имеет отношения. Как я уже сказала, его выходили. Он был жив, когда мы уходили. По очевидным причинам, мы не могли его доставить в бункер».

– «Погоди... Ты хотела рассказать о плане» – Виктор чувствует, как в голове складывается новая, пугающая картина. Если не мутные, то кто? Иванов? Карл? Но зачем?

– «Да. Как бы тебе сказать... Наш народ построил челнок. Он способен выйти на орбиту».

– «Что?» – Виктор не верит своим ушам. Каждое новое открытие переворачивает его картину мира.

– «Дослушай. Ты должен вернуться в Республику и привести сюда экспедицию РККП. Только они смогут стать арбитрами в этом конфликте. Ни мы, ни колонисты не сдадутся, не будучи уверены в своей безопасности. Сами вы здесь друг друга уничтожите».

– «Я с самого начала об этом думал... И не находил решения».

– «Вот видишь, поэтому мы и должны привлечь более компетентных специалистов».

– «Считаешь, я смогу убедить высший совет РККП или Сенат Республики на повторную экспедицию?»

– «Ты должен это сделать. Ты должен вернуться на «ГЕРОЙ-25», отремонтировать его с нашей помощью и долететь до Республики».

Тамара излагает план. Через два дня она пронесет на борт своего челнока необходимые платы, прилетит в старый город, заберет его, и они поднимутся на орбиту к «ГЕРОЮ». Она будет помогать ему с ремонтом, подвозя запчасти.

– «Есть одно «но»...» – тихо, неуверенно говорит Виктор.

– «Что? Я что-то упустила? Что-то не продумала? Возможно, конечно, но мы это можем исправить по ходу дела».

– «Я не могу улететь один».

– «Но, Виктор, ты же понимаешь...»

– «Я не смогу этого сделать. Я не знал, как тебе сообщить, у меня теперь есть жена, и у нас скоро будет ребёнок».

В эфире воцаряется гробовая тишина. Она кажется вечностью. Виктор чувствует, как холод пробирается под кожу.

– «Тамара, ты здесь? Ты слышишь меня?»

– «Да, слышу. Думаю... На сколько я понимаю, она сейчас в бункере, и мы не сможем до неё добраться?» – прозвучало пугающе безэмоционально. Виктор напрягся.

– «Ты всё правильно понимаешь».

– «Теперь скажи, ты сможешь продержаться там пару дней? Мне нужно время, чтобы всё переосмыслить».

Он смотрит на пакет с поломанными крекерами в углу комнаты.

– «Думаю, смогу».

И хотя ситуация кажется безнадежной, в его голосе появляются стальные нотки. Он понимает, что эта борьба только началась. И теперь на кону не только его жизнь, но и жизни тех, кого он успел полюбить в этом аду.

Обустраивая комнату на ночь, Виктор берет одну из уцелевших электросвечей и выходит в коридор. Пламя отбрасывает на стены пляшущие тени, которые кажутся живыми в тишине больницы. В приемной, в луже лунного света, стоит единственный стул. Он хватает его за спинку левой рукой и, развернув, волочет за собой по полу. Дерево скрипит и трещит, а звук гулко разносится по пустым залам, будто будя кого-то. Виктору кажется, что это не просто скрип, а голос самого города, шепчущий свои забытые и мрачные тайны.

Вернувшись в палату, где уже чувствуется слабое, но драгоценное тепло от обогревателя, он ставит стул в центре комнаты. Затем он поворачивается к нему спиной и осторожно садится боком, чтобы спинка стула пришлась точно под мышку его травмированной правой руки. Каждое движение отзывается тупой, пульсирующей болью. Он чувствует, как холодный пот стекает по спине, а в ушах стучит его собственное сердце. Одной рукой он расстегивает молнию комбинезона и с трудом, кряхтя, стягивает его с плеч до пояса, оставаясь в тонкой, промокшей от пота футболке.

Сделав три глубоких вдоха и на последнем выдохе, он резко, с силой тянет левой рукой запястье больной руки на себя и в сторону.

Раздаётся глухой щелчок, от которого по коже бегут мурашки. Сустав с податливым хрустом встаёт на место.

– А-а-а-а-а! – его крик разрывает тишину уже после того, как самое страшное случилось. Это крик не столько от боли, сколько от слияния шока, напряжения и дикого облегчения.

Острая, рвущая боль мгновенно сменяется тупой, терпимой ломотой и накатывающим онемением. Дрожащими пальцами он осторожно прощупывает плечо – теперь оно находится там, где должно быть. С облегченным вздохом Виктор медленно, бережно натягивает комбинезон обратно.

Затем он берет стул и относит его к двери, ведущей в коридор. Он сооружает примитивную, но эффективную сигнализацию: прислоняет стул к ручке так, что при малейшем открытии дверь столкнет его, и он с грохотом упадет. Сверху на спинку он аккуратно ставит металлический поддон для инструментов, доверху наполненный найденным хламом – стеклом от колб, мелкими деталями. Теперь любой, кто войдет, поднимет шум, способный разбудить мертвого.

Он подходит к окну, проверяет, не занесло ли его снегом, оценивает высоту. Удовлетворенно кивает. Путь к отступлению свободен.

И только теперь, убедившись, что принял все возможные меры, Виктор гасит свечу и опускается на матрас, сдвинутый в самый дальний от двери угол. Тишина снова смыкается над ним, но теперь она кажется чуть менее враждебной. Он знает, что уснуть будет непросто – адреналин все ещё гудит в крови, а тело ломит от усталости и боли. Но он сделал все, что мог. Борьба за выживание продолжается.