20.

– Фрай? Это ты?

Карл не ожидал встретить кого-либо в столь поздний час, когда школьный квартал погружен в глухую, непроглядную тьму. Он проснулся посреди ночи от острого чувства голода и щемящего одиночества, которое стало его постоянным спутником. Решив прогуляться до столовой в тщетной надежде урвать что-нибудь съестное, он столкнулся с привычной суровостью старухи Лизи. Тётушки, как она заставляет себя называть. Она, естественно, прогнала его, выкрикивая ругательства и размахивая огромной скалкой, что лишь усилило его ощущение собственной ненужности.

Он никогда не входил в число её любимчиков, но иногда, в редкие дни её хорошего настроения, ему могло и перепасть что-то вкусное. Сегодня точно не тот день. Единственной добычей стал стакан кислого морса, забытый кем-то на раздаче. Он прижал прохладный пластиковый стакан к груди, как ничтожный трофей, и решив уединиться в тишине пустого школьного коридора и возможно подрочить, спустился сюда.

Темная фигура у стены заставляет его замереть ненадолго. Он делает шаг вперед, преодолевая невидимый барьер, отделяющий его одиночество от возможного, но нежеланного контакта. И к своему изумлению, узнает Фрая.

– Что ты здесь...

– А, Карл... – голос Фрая будто звучит устало. Или равнодушно. То ли досада, то ли странное облегчение. – Просто не спится. Решил прогуляться, хотелось побыть одному...

– Извини, – бормочет Карл, делая шаг вперёд. Тут же останавливается. Он чувствует, как навязчиво вторгается в чужое пространство. Почти готов отступить.

– Нет-нет, – останавливает его Фрай. – Я просто не ожидал, что здесь кто-то будет в это время...

– Всё нормально... хм, я, собственно, по этой же причине здесь, – Карл пытается улыбнуться, маскируя нахлынувшую неловкость. Он протягивает Фраю стакан. – Будешь морс? Спёр из-под носа этой злой старухи Лизи. У меня от него изжога, но пить хотелось нестерпимо.

– Давай, – говорит Фрай.

В момент, когда его пальцы касаются пальцев Карла, чтобы взять стакан, время для Карла замедляется. В точки соприкосновения словно ударяет током. Он замирает, не отпуская стакан, ощущая на своей коже чужое, неожиданно близкое и такое желаемое тепло. Фрай смотрит на него с удивлением, Карл надеется, что его выражение лица в полумраке не видно.

– Прости, – Карл резко убирает руку, будто обжегшись. – Я задумался.

– О чём же? – спрашивает Фрай, наверняка из вежливости.

Карл ловит себя на желании рассказать. Поделиться хоть крупицей своего дня, чтобы его заметили. Хотя уверен, что такому, как Фрай это будет не интересно.

– Да так, ерунда... Сложный денёк. Разгружали грузовик, потом возились с двигателями на старом пикапе... а тут ещё тётушка Лизи, как обычно, чуть не прибила...

– И как? – в голосе Фрая проскальзывает неподдельный интерес. Или может, Карлу хочется его слышать.

– А? – Карл зачем-то делает вид, что не сразу понимает.

– Как пикап? Починили?

– А, да. Вроде собрали, завтра попробуем вытащить его из гаража. Столько лет стоял без дела, даже не знаю, заведется ли, – говорит Карл с азартом, который он обычно испытывает только за возней с механизмами или как сейчас, в поисках места, чтобы подрочить.

– Ну круто, знаешь. Лишним не будет... – отвечает Фрай. Карл понимает, что ему не интересно говорить об этом.

– Да, – соглашается Карл и вдруг ощущает неловкость. Он прислоняется спиной к стене и медленно опускается на корточки, уставившись в пол. – Ты сам как? Дядя Серёжа завтра хочет собрать нас по какому-то делу...

– Я нормально. Не передумал, если ты об этом, – говорит Фрай.

Карл поднимает взгляд. Их глаза встречаются в полумраке, и в глубине взгляда Фрая он видит не просто согласие, а искру надежды на что-то, что Карл ему обещал. Тогда в старом городе. Карл не отводит глаза, но тщательно скрывает всю глубину своего интереса. Фрай нравился ему с самой школы. Но он никогда не смел и мечтать о чем-то большем. Фрай – внук коменданта, друг таких крутых парней, как Касым, всеобщий любимчик. А он, Карл, вечный аутсайдер, который торчал в гараже с такими же неудачниками, как Богдан. Какие у него могли быть шансы?

Фрай допивает морс и садится рядом, ставя стакан на пол. Воздух между ними становится густым и напряженным, полным невысказанных слов.

– Ты уверен, что мы поступаем правильно? – Карл замечает, что голос Фрая предательски дрожит, выдавая внутреннюю борьбу.

– Значит, всё-таки сомневаешься, – констатирует Карл, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться чаще в такт этой неуверенности.

– Нет, – Фрай отвечает быстро, почти резко. – Я настроен всерьёз и уже не отступлю. Просто... просто хочется быть уверенным.

– Конечно, правильно, – говорит Карл твердо, в нем нет места сомнениям. Конечно, он говорит словами коменданта Иванова, но вкладывает в них свою собственную, выстраданную веру. – Разве неправильно дать людям шанс на нормальную жизнь? Освободить их от этих стен? Разве все, кого ты знаешь с детства, не заслужили права дышать свободным воздухом?

Фрай молча кивает. Его глаза – это смесь надежды и страха.

– Разве кто-то ещё заслужил судьбу Касыма? – добавляет Карл, нанося точный удар.

– Нет, никто! – восклицает Фрай, и его глаза наполняются слезами. – Никто не заслужил! И Касым не заслуживал...

– Я знаю, знаю... извини... – тихо произносит Карл, и внутри него происходит что-то важное. Он видит боль Фрая, и эта боль становится для него не просто инструментом, а чем-то большим – личным, почти священным – странным, болезненным мостом между ними. В этот момент он ненавидит и себя, и того, кто заставил Фрая так страдать, и весь этот несправедливый мир.

Теперь Фрай плачет, опустив лицо вниз, явно стыдясь показать свою слабость. Карл, не думая ни о чём, пододвигается ближе и обнимает его. Чувствует, как тело Фрая дрожит у него в руках. Влажное лицо прижимается к его плечу, дыхание горячее, прерывистое, и этот трепет пробирает Карла до глубины. Он гладит его по спине, прижимает сильнее, вдыхает запах – пот, слёзы, машинное масло, – и всё это кажется ему самым родным и желанным.

Он запускает пальцы в волосы Фрая, медленно сжимает их в кулаке, и сердце уходит в пятки от мысли, что это не сон. Голова кружится от близости. Каждый его вдох наполняется ожиданием и надеждой. Когда Фрай поднимает глаза, покрасневшие от слёз, Карлу хватает одного мига. Он тянется, и их губы соприкасаются. Сначала жадно, грубо, потом мягче, снова грубо. В нём рвётся наружу то, что копилось годами.

Они валятся на пол, не замечая холода бетона. Карл быстро и грубо расстёгивает на нём куртку, пробирается рукой под ткань, скользя по нежной коже, которая горит под его пальцами. Он слышит собственное дыхание – рваное, тяжёлое, животное. И вдруг чувствует, как ладонь Фрая проникает в его штаны. Пальцы касаются влажного члена, и Карла пронзает дрожь. Он выгибается, вцепляется в плечо парня и не может сдержать стон.

Фрай прячет лицо в его шею, шепчет что-то невнятное, больше похожее на всхлипы. Карл слышит только сбивчивое дыхание и чувствует, как он дрожит всем телом. И это точно не от холода.

Именно этого он и ждал всю жизнь. Этой тяжести в руке, этого ощущения, что рядом настоящий Фрай, живой, горячий, готовый отдаться. Он скользит ладонью вниз по его животу, находит то, о чём мечтал столько лет. Сжимает, словно проверяя реально ли происходящее. Но тепло, пульсирующее в его пальцах, слишком реально. Он начинает двигать рукой, медленно, намеренно, и ощущает, как дыхание Фрая становится всё более прерывистым. Член Фрая твёрдый, тяжёлый в его руке, и от этого у Карла перехватывает дыхание. Он прижимает его ближе, не отпуская, чувствуя, что потеряет голову, если оторвётся хоть на миг.

Риск, что их застанут здесь, в коридоре, где за любой дверью могут появиться люди, только распаляет его. Внутри всё сжимается от страха и наслаждения одновременно. Он слышит, как Фрай шепчет, задыхаясь:

– Не останавливайся. Я хочу...

Эти два слова окончательно ломают остатки сдержанности. Карл прижимает его сильнее, целует, кусает губы, стирая слёзы своим языком, и всё вокруг перестаёт существовать.

Всё-таки решив проявить бдительность, он подскакивает на ноги, быстро оглядываясь по сторонам, словно преступник. Убедившись, что никого нет, он хватает руку Фрая, который всё ещё лежит на холодном полу коридора, помогает ему встать и, указав на ближайшую дверь в классную комнату, тянет за собой.

«Теперь он мой, – думает Карл. – Не потому, что выбрал меня. А потому что больше не может выбрать никого другого».

Он сжимает сильнее его пальцы.

«И это навсегда»

Виктор молча ест перловую кашу, почти не ощущая её вкуса. Его внимание полностью приковано к Диане, сидящей напротив. Она не произносит ни слова, ограничиваясь лишь односложными ответами на его редкие вопросы, и медленно, без интереса ворошит ложкой содержимое тарелки, упорно не поднимая взгляда.

– У тебя всё в порядке, дорогая? – наконец нарушает он тягостное молчание.

– Угу, – она бросает этот звук в пространство стола, даже не глядя на него.

– Я серьёзно, Диана. Что происходит? – Виктор отставляет свою тарелку, понимая, что больше не сможет есть. Его пальцы сжимаются на столешнице. – Я же вижу, что что-то не так. Давай, говори.

Она тяжело вздыхает и, наклонившись к нему через стол, заговорщически произносит: – Я не знаю... Мне будто страшно. Как будто должно произойти что-то плохое. Я волнуюсь... волнуюсь за Фрая, за нашего малыша... это объяснимо, но больше всего волнуюсь за тебя. Эта непонятная тревога меня съедает изнутри. Вчера ночью я проснулась, а тебя нет рядом. Мне стало так холодно и одиноко... Я встала и пошла в кабинет, и увидела, что ты спишь там...

Диана бессильно пожимает плечами, снова хватает ложку и начинает бесцельно ковыряться в остывшей каше. Виктор протягивает руку и накрывает своей ладонью её пальцы, лежащие на столе. Её кожа кажется ему прохладной.

– Ну что ты, всё будет хорошо. Тебе сейчас нельзя волноваться. – Он старается говорить мягко, но чувствует напряжение. – Я вчера допоздна засиделся за книгой. Вернулся, смотрю – ты так сладко спишь, и не стал тебя тревожить... решил остаться в кабинете.

Он не рассказывает ей о вчерашнем открытии своих новых возможностей, о голосе Тамары, звучавшем в его голове. Может боится её ревности или не хочет сеять панику а, возможно, до конца сам не верит в реальность произошедшего, списывая все на последствия алкоголя и стресса. Он встает, обходит стол и садится рядом с ней, обнимая её за плечи. Он чувствует, как тело Дианы напряжено.

В этот момент его взгляд поднимается и скользит по столовой. У входа он замечает странного парня из технического сектора, чьё имя снова напрочь вылетело из головы. Тот, как и в день их первой встречи, одет в потертые вельветовые штаны и нелепую красную шапку с помпоном. Парень то стоит неподвижно и смотрит прямо на Виктора, словно гипнотизируя его. То переминается с ноги на ногу, явно хочет подойти, но не решается.

Виктор пристально смотрит на него в ответ, ожидая какого-либо внятного сигнала. Техник сначала отводит взгляд, будто передумывает, даже в какой-то момент разворачивается, чтобы уйти, но, сделав пару шагов, резко поворачивается назад и, снова поймав взгляд Виктора, выразительно машет головой, явно приглашая его выйти.

Виктор хмурит брови, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, смешанное с любопытством. Решив, что дело может быть важным, он наклоняется к Диане:

– Доедай кашу, малышка, хорошо? И подожди меня здесь. Мы вместе пойдем в комнату.

Он встает и решительно направляется к выходу. Парень с помпоном, увидев это, тут же выскальзывает за дверь. Виктор выходит в коридор и видит, что тот ждет его, прижавшись к стене в темной нише за лестницей, явно стараясь не привлекать внимания, но делая это крайне неуклюже.

Виктор подходит к нему. Парень продолжает метаться, буквально заламывая себе руки.

– Привет, – говорит Виктор, стараясь говорить спокойно.

– П-п... привет, – запинается парень.

– Всё хорошо? – Виктор не понимает, что творится.

– Да-а, отлично, – техник явно не в себе и не знает, с чего начать.

– Ты же..., эмм, парень из технического отдела. Ты разбираешься в данных с моей флэшки...

– Да-да, я Артём... я, собственно, поэтому и пришёл. Жду вас с самого утра. Не знал, как подойти. Тут кое-что такое...

– Так, Ар... э-э-э... Арт... – имя снова ускользает.

– Артём, – с отчаянием подсказывает парень.

– Да, точно. Артём. Слушай, я сейчас провожу жену, и где-то через час буду ждать тебя на минус шестом этаже, в аграрном секторе, у западной лестницы. Договорились?

– Хорошо, я там буду, – Артём ещё несколько раз нервно кивает и почти бегом скрывается вниз по лестнице, бормоча что-то невнятное под нос.

Виктор остается стоять в коридоре один. Напряжение сжимает его желудок. Что этот рассеянный техник мог найти на той флешке, что вывело его из равновесия настолько? Мысль о том, что ответ может быть каким-то образом связан с вчерашними событиями, заставляет его сердце биться чаще.

Он возвращается к Диане, и они молча допивают чай. Эта тишина должна быть наполнена теплом, но для Виктора она давит тяжестью невысказанного. Он создает иллюзию обыденности, провожая её до комнаты, обмениваясь нежными, но немного механическими поцелуями. Каждое прикосновение к ней отзывается в нем глухим укором за вчерашнюю ложь, за ту связь, что теперь тянется из его сознания к другому человеку. Вскоре, сославшись на дела, он покидает её, как и обещал Артёму, и спускается на минус шестой этаж.

Парень ждет его у лифта, нервно покусывая ноготь. Его суетливые движения зеркалят внутреннее состояние самого Виктора, и он чувствует, как в груди нарастает знакомое холодное напряжение. Артём выжидает, пока Виктор не подойдет вплотную, затем, оглянувшись по сторонам с преувеличенной осторожностью, переходит на шепот:

– Мистер Малышев, я знаю, я обещал быстрее, но... то одно, то другое... Оборудование, понимаете...

– Давай ближе к делу, – Виктор кладет руку ему на плечо, но тут же убирает её, с отвращением вспомнив, что это любимый жест манипулятора Иванова. – Я просто не выспался, – добавляет он, чтобы сгладить резкость.

– Да, простите. Если коротко, я наконец разобрался. – Виктор непроизвольно потирает висок, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с предчувствием. – Я составил полный список повреждений, – Артём протягивает флешку. – Здесь все сгоревшие платы систем управления, процессоры навигационного кластера, поврежденные секторы памяти... Всё, что привело к отказу «ГЕРОЯ-25».

Виктор берет флешку и, не глядя, убирает её в карман. Горькая ирония ситуации не ускользает от него: эта информация могла бы спасти всех, но в нынешних реалиях, это всего лишь исторический отчет.

– Хм, работа проделана огромная, спасибо, – говорит он, и в его голосе слышна искренняя, но усталая благодарность. – Но сейчас, боюсь, это уже не имеет того значения. Корабль не починить.

– Это не всё, мистер Малышев! – Артём торопливо перебивает его, его глаза за стеклами очков горят азартом первооткрывателя. – Это самое главное!

– Просто Виктор, – поправляет он, стараясь снять формальности и ускорить разговор.

– Виктор, верно, – Артём делает глубокий вдох. – Дело в том, что система навигации «ГЕРОЯ» была повреждена одной из первых, ещё при прохождении границы сектора К-2295. Тоже самое, судя по всему, произошло и с кораблём наших предков – колонистов. Тот самый гравитационный удар от вспышки сверхновой... он не просто вывел из строя двигатели. Он стер основную матрицу курса на 2295-ХW5763. Деметру.

Виктор быстро моргает, его мозг отказывается сразу обработать информацию.

– Погоди... Что? Повтори приятель. Сбился с курса? Что значит «стер матрицу курса»?

– Я сравнил заложенный маршрут с данными телеметрии за последние перед сбоем часы полета, – Артём говорит быстрее, его слова сливаются в один поток. – «ГЕРОЙ-25» не просто сбился с пути. Он ушел в случайный прыжок по гиперсвязи с поврежденным навигатором. Судя по финальным координатам с бортового регистратора телеметрического контроля... мы находимся не в системе Деметры. Мы приземлились на планету с совершенно другими астрономическими показателями. Возможно...

– Что?

– Я думаю, что мы не в галактике Млечный путь.

В голове Виктора с грохотом сдвигаются тектонические плиты реальности. Вспоминаются аномалии в поведении местной флоры, странный химический состав атмосферы, который отмечали ещё первые разведгруппы. Все мелкие нестыковки вдруг сложились в единую, ужасающую картину.

– То есть ты хочешь сказать... Ты утверждаешь, – его собственный голос кажется ему чужим, – что мы... Что все эти годы вы... мы не на Деметре? Вообще?

– Это другая планета, Виктор. Совершенно другая. Я не могу даже предположить, в какой мы части вселенной, – голос Артёма дрожит от осознания масштаба открытия. – У нас нет доступа к звездным картам Республики, а бортовой компьютер консульского корабля мертв. Без него эти координаты – просто набор чисел. Мы... мы потерялись. По-настоящему.

Виктор замирает. Он смотрит сквозь Артёма, мысленно видя не стены бункера, а бескрайний, безразличный космос.

– И именно поэтому, – он говорит тихо, почти про себя, и его сердце на мгновение замирает, – именно поэтому за все эти годы на помощь не пришло ни одного корабля. Никакой помощи. Никакой эвакуации. Они не предали нас. Они... они просто не знают, где искать.

В тишине коридора слова Артёма звучат как приговор:

– Республика ищет нас не на той планете.

Виктор стоит ошеломленный, пытаясь переварить информацию, которая переворачивает всё с ног на голову. Первая четкая мысль: это знание – опасно. Его нужно спрятать. Он снова благодарит Артёма, но теперь его тон жесткий и властный.

– Ни слова никому. Пока. Ясно?

Артём клятвенно кивает, и Виктор видит в его глазах не страх, а странный восторг. Парню явно нравится эта игра в секретность, ощущение собственной значимости. Сделав серьезное лицо, Артём ещё раз озирается и крадучись исчезает в лестничном пролете, как обычно бормоча что-то себе под нос.

Виктор застывает на месте. Он ощущает вес флешки в кармане, как вес целого мира. Эта информация одновременно всесильна и беспомощна. Она все объясняет, но ничего не меняет в их текущем положении. Делиться ею сейчас – все равно что бросать спичку в пороховой погреб.

И тогда решение приходит само собой. Есть только один человек, вернее, одно сознание, с которым он может это обсудить. Та, кто теперь существует по ту сторону привычной реальности. Он должен спросить у Тамары. Знают ли «они» – мутные – что колонисты заблудились в космосе? Является ли это и их тайной?

Сверху доносится гул запускающегося лифта и скрежет механизмов. Виктор, не желая ни с кем сталкиваться, резко поворачивается и быстрым шагом уходит в противоположную сторону. Его пальцы на ходу снова нащупывают карман, проверяя, на месте ли флешка. Ведь этот маленький кусок пластика теперь хранит самую большую тайну колонии.

– Карл? Твою ж мать... Что ты здесь делаешь?

Фрай замирает, увидев Карла у двери на лестничную площадку четвертого этажа. Прямо в отсеке. Как он решился? Этот этаж закреплён за штурмовым отрядом, и чужие здесь всегда заметны. Появление Карла здесь, в сердце штурмового отряда, кажется ему нарушением негласных правил и вызывает мгновенную настороженность.

– Ну... Тебя не было на завтраке. Да и на обеде тоже, – как ни в чём ни бывало говорит Карл. Неуместная забота напрягает Фрая. Нет. Скорее, раздражает.

– И ты решил припереться в казармы? – холодок в голосе Фрая обжигает и его самого.

– Я подумал, может, мы немного прогуляемся после встречи с Ивановым?

Фраю становится неловко. Он быстрым движением головы окидывает взглядом пустой коридор. Убедившись, что никого нет, он резко бросает:

– Иди за мной. – И поворачивается к лестнице.

Карл безропотно следует. Фрай чувствует его присутствие за спиной как легкое физическое давление.

– Нам не стоит появляться вместе. Особенно здесь, – Фрай говорит вполголоса, не оборачиваясь. – Сейчас не время. Виктор может начать задавать вопросы. Нам ведь этого не нужно?

– Только это? – слышит он сзади.

Фрай оборачивается. В полном недоумении смотрит на Карла.

– А что ещё может быть?

– После вчерашнего... – настойчиво начинает Карл, но тут же опускает глаза, – я подумал... – Его голос становится тише.

Фрай ощущает, как по его спине пробегает неприятный холодок. Воспоминание о вчерашней близости всплывает в памяти не как нечто приятное, а как чужеродное, стыдное пятно.

– А, ты об этом... Извини. Я не в себе был. Давай не будем это обсуждать.

– Да брось, Фрай. Это же очевидно – меня к тебе тянет. Давно, – Карл делает шаг вперед, сокращая дистанцию.

Фрай инстинктивно отступает на ступеньку выше. Его плечи напрягаются.

– Тише, мужик! – его шепот превращается в резкое шипение. – У тебя вообще есть мозги?

– Разве мы не можем просто общаться? Или я тебе противен? – Фрай уверен, что это не обида, а скорее упрямство.

Он чувствует, как от злости его лицо заливает жар. Он уже ненавидит и эту ситуацию и себя, за вчерашнюю слабость.

– Нет же. Дело не в этом. То есть... Совсем нет. Вчера... это была ошибка. Ты понимаешь? После Касыма мне нельзя... нельзя вот так. – Он с трудом подбирает слова, чувствуя, как комок подступает к горлу. Само имя Касыма режет изнутри, и мысль о том, что он позволил это всего через несколько дней после того, как увидел его мёртвым, вызывает тошнотворную волну вины.

– Я понимаю. Но тебе не обязательно быть одному. Это не повод закрываться от всех... в частности от меня.

– Мы с тобой почти не знакомы, Карл, – Фрай говорит устало, переводя дух. – Я не знаю, как объяснить. Уверен, что ты неплохой парень. Но Касым... – он замолкает, не в силах продолжать. Как можно сравнивать красивого, сильного Касыма, сияющего своим обаянием, всеобщего любимца, с этим заурядным, навязчивым парнем с нижних этажей? Сравнения нет, и быть не может. Но он осознает горькую правду: их община мала. Таких, как он, здесь единицы, если они вообще есть. Карл первый и единственный, кто проявил интерес. Он возможно единственный выход из абсолютного одиночества. И этот расчет вызывает в нем отвращение к самому себе.

– Я тебя не тороплю, – смягчает тон Карл. – У нас много времени. Скоро все изменится, вот увидишь. Скоро и место будет. Вся планета. Мы сможем уехать от всех, начать все заново, построить дом...

Фрай слышит эти слова, но они не находят в нем отклика. Лишь слабая ухмылка появляется на его лице – не от надежды, а от абсурдности ситуации. Они подходят к двери в столовую.

– Ладно. Только давай зайдем по отдельности, –Фрай старается говорить без эмоций, по-деловому. – И наши разговоры только наедине. Пока.

– Согласен. Но с условием. Сегодня вечером мы снова встретимся на третьем. И просто погуляем. Пообщаемся. Хочешь, я принесу самогон?

Фрай закатывает глаза. Он чувствует себя в ловушке.

– Хорошо. Без самогона. Иди первый.

Карл кивает, и на его лице мелькает тень удовлетворения, прежде чем он скрывается за дверью.

Фрай недолго ждет, прислонившись к холодной стене. Он не хочет есть, его тело кажется тяжелым и чужим. Но он заставляет себя зайти в столовую, взять поднос и найти место как можно дальше от Карла. Он садится спиной к нему, но каждый мускул его спины напряжен, он кожей чувствует его присутствие в зале.

Он механически съедает всю еду, не ощущая вкуса. Его мысли – тяжелый, вязкий поток. Карл не дает покоя, но не потому, что он желанен. А потому, что он стал воплощением той сделки, которую Фрай вынужден заключить с собственной тоской. Доверять ему? Нет. Но он единственный, кто знает его тайну. И в этом мире, где он только что потерял все, это делает Карла странно необходимым.

Увидев, что Карл уходит, и поймав его многозначительный взгляд, Фрай чувствует не трепет, а лишь тяжесть. Он медленно встает, относит поднос и выходит в коридор. Внутри него нет ни надежды, ни влечения. Лишь гнетущее чувство, что он вступил на путь, с которого нет возврата, и его спутником стал человек, к которому он не испытывает ничего, кроме вынужденной терпимости.

Подойдя к знакомой двери кабинета коменданта, где когда-то работал его дед, Фрай дергает ручку. Та оказывается запертой. Прежде чем он успевает постучать, слышится щелчок замка, и дверь отворяется. На пороге стоит улыбающийся Карл. Эта встреча не удивляет Фрая, но вызывает у него лёгкое, совсем фоновое раздражение.

– Заходи, сынок. Мы только тебя и ждали. Чайник как раз закипел, – раздается из глубины комнаты голос Иванова.

– Будешь чай? – Карл подходит к тумбочке с кипящим электрическим чайником и берет кружку.

– Нет, спасибо, – автоматически отвечает Фрай, заходя внутрь. Воздух спертый, в нос ударяет запах мазута от комбинезона Карла и старой бумаги, стопками стоящей в углу.

– А я, пожалуй, выпью, – живо и по-свойски говорит Карл, изображая безразличие.

– И мне плесни-ка, – добавляет Иванов, жестом указывая Фраю на потертый диван. – Садись поудобней и будь как дома. Помни, здесь тебе всегда рады.

Фрай молча кивает и опускается на диван. Пружины привычно скрипят под ним. Он следит за движениями Карла, который насыпает в две кружки сухую траву и заливает кипятком. Внезапно Фраю становится до тошноты страшно остаться здесь хоть без какого-либо занятия для рук.

– А знаешь что? Пожалуй, я тоже выпью кружечку.

Карл бросает на него взгляд, улыбается и подмигивает.

– Правильно, эта трава очень полезна, – он суетится, с удовольствием размешивая чай.

Пока Карл возится с напитками, Сергей Иванов без предисловий переходит к сути. Его голос спокоен и деловит. Он объясняет, что Виктор стал проблемой. Теперь, когда найден вход в энергостанцию, нужно доставить взрывчатку в город, чтобы весной нанести удар по мутным, которые прибудут с потеплением. Даже если погибнут не все, это явно изменит расклад сил на планете. Но Малышев обязательно этому помешает.

– Нам придётся от него избавиться, – произносит Иванов, и его голос становится твердым, как сталь.

Слова повисают в воздухе. Фрай чувствует, как желудок сжимается в холодный комок.

– Избавиться? Вы говорите о... – он не может договорить.

– Да, сынок, именно об этом. Раз уж мы решились на эту миссию, должны быть готовы к жертвам. Это война, Фрай. И твой дед гордился бы нами.

В этот момент Карл подходит и садится рядом. Он кладет руку Фраю на плечо – жест, который должен быть утешительным, но кажется ему тяжелым и нежеланным. Вторая рука Карла протягивает кружку с чаем. Фрай берет её, ощущая жар керамики сквозь толстые стенки. Он долго разглядывает сколы на краях кружки, затем поднимает голову и смотрит на Карла вопросительно, почти умоляюще.

– Пойми, мы вынуждены это сделать. Разве у нас есть выбор? – голос Карла стал неестественно серьезным.

– Но может, всё-таки его можно как-то... переубедить? – голос Фрая срывается. Он чувствует, как сердце колотится где-то в горле. Мысль об убийстве Виктора, человека, которого он считал другом, вызывает у него физическое отвращение.

– Думаешь, мне легко принимать такое решение, сынок? – Иванов кардинально меняет тон, его голос становится проникновенным, почти отеческим. – Я знаю, ты сблизился с ним. Но он человек системы. Предан идеалам Республики, которая бросила нас здесь умирать. Где они были все эти годы? Они уже пожертвовали нами. Виктор лишь пешка в их игре.

Фрай слушает, и по его спине бегут мурашки. Логика звучит железно, но внутри все кричит от ужаса.

– Действовать нужно быстро и аккуратно, – продолжает Иванов. – Конечно, не в бункере. Нет. Все произойдет в старом городе, в следующей вылазке...

Фрай смотрит на Иванова, потом на Карла, его глаза широко раскрыты от страха.

– Вы хотите, чтобы я это сделал?

Он понимает, что не сможет. У него не хватит ни сил, ни жестокости. Его взгляд мечется между двумя мужчинами, бессознательно ища спасения, хоть каплю жалости.

– Нет, я сам это сделаю, – решительно произносит Карл, сгрызая заусенец на большом пальце. – Позволь мне, дядя Серёжа.

– Конечно, сынок, – тут же соглашается Иванов, и его голос вновь смягчается. – Думаю, Фрая не стоит сейчас напрягать ещё и этим.

Фрай сидит, сжимая в руках горячую кружку. Он чувствует, как проваливается в какую-то густую, темную субстанцию, из которой нет возврата. Он погряз в этой жестокой игре, ставка в которой – жизнь. Но, глотая горький чай, он с холодной ясностью осознает: альтернативы нет. Это его жизнь, и он не желает провести её, как затравленный зверь, в подземной норе. Он дал слово отомстить за Касыма. И он сдержит его. Любой ценой. Даже ценой своей души.

После того как последняя деталь операции обсуждена и утверждена, Иванов откидывается на спинку кресла и с показной усталостью проводит рукой по лицу.

– Ладно, хватит на сегодня. Пора и честь знать, – говорит он, вставая и снимая с вешалки свой поношенный пиджак. – Семья ждет.

Он первым подходит к двери, но его движение не простое. Он действует с отработанной осторожностью. Прежде чем открыть, он на секунду замирает, прислушиваясь к тишине за дверью. Затем приоткрывает её ровно настолько, чтобы выскользнуть в коридор самому, и быстро, но без суеты, оглядывается в обе стороны. Коридор пуст. Только тусклый свет аварийных ламп и мерный гул вентиляции.

– Быстро, по одному, – бросает он через плечо Фраю и Карлу, его голос теперь тихий и собранный, без следов недавней отеческой теплоты. – И без лишнего шума.

Он ждет, пока оба молодых человека выйдут, затем уверенно запирает кабинет ключом. Он не просто комендант, возвращающийся к семье. Он – великий стратег, зачищающий место встречи.

– Проводим? – тихо предлагает Карл.

– Дойдем до пятого, – кивает Иванов. Ему не нужна их охрана, это смешно, но ему нужен этот жест, подтверждающий их лояльность. И он использует эту короткую прогулку, чтобы ещё раз оценить их: Карл – напряженный, готовый к действию, Фрай – молчаливый, погруженный в себя, но не протестующий.

Хорошо.

На пятом этаже, у входа в жилой сектор, он останавливается.

– Всё, дальше я сам. Идите по своим делам. И помните – ни слова. Никому.

Он ждет, пока они развернутся и пойдут обратно к лестнице. Он не уходит сразу, а стоит и смотрит им вслед, наблюдая, как они, дойдя до лестничной клетки, задерживаются, перешептываются, а затем начинают подниматься. На третий этаж. Уголок его рта чуть подрагивает в подобии улыбки. Все идет по плану. Вот и слабости племянничка пригодились в важном деле. Они пойдут на третий, в заброшенные классы, где по плану проведут остаток ночи. Вместе. Связанные теперь не только общей тайной, но и взаимной зависимостью, которую он так умело культивирует.

Только убедившись, что они скрылись из виду, Сергей поворачивается и тяжелой, неторопливой походкой идет по коридору к своей квартире. Лицо его снова становится обычным, усталым лицом семьянина. Но за этим спокойствием он скрывает холодное удовлетворение. Пешки расставлены. Игра началась.

Виктор в который раз перечитывает список бойцов, входящих в состав предстоящей экспедиции, и фамилии упрямо складываются в одно и то же тревожное уравнение. Состав кажется ему подобранным с дьявольской точностью: ведь в него вошли почти исключительно те, чья лояльность безраздельно принадлежит коменданту Иванову. Единственное исключение Фрай, но это имя лишь сжимает холодный комок тревоги в груди Виктора ещё туже. На Фрая сейчас нельзя положиться. Его взгляд стал неуловимым, реакции резкими. Он слабое звено, которое может подвести в самый критический момент.

Настойчивое желание Фрая участвовать в вылазке не вселяет уверенности, а лишь усугубляет уныние Виктора. Он понимает: парень ищет спасения в действии, бегстве от гнетущих мыслей. Он клянется держаться рядом, обещает избегать самодеятельности. Но Виктор помнит его ночной побег. Официальная версия – «проверка домыслов о мутных» – кажется ему слабой и надуманной. Виктор уверен: Фрай целенаправленно шел к больнице. Шел, чтобы своими глазами увидеть тело Касыма и окончательно поверить в его смерть. Эта одержимость пугает. Что, если в критический момент его снова парализует боль или слепая ярость?

Сама же эта находка – труп Касыма – до сих пор вызывает у Виктора массу вопросов. Неестественная поза, отсутствие одежды... Обстоятельства складываются в картину, которая не поддается простому объяснению. Он намеренно откладывает анализ, как бы отстраняя эти факты. Они – гиря на ногах, мешающая действовать. Он мысленно помечает их для будущего разговора с Тамарой. Она теперь его единственный источник информации, находящийся по ту сторону человеческих интриг.

Именно эта мысль возвращает его к списку. Он снова смотрит на имена. Все эти люди надежные солдаты Иванова. Список редактировался неоднократно, и окончательный вариант был утвержден лично комендантом. Теперь Виктор задается вопросом, который леденит душу: это простая необходимость или продуманный ход? И если ход, то что за ним стоит? Устранение неугодного лидера? Или нечто большее? Он чувствует, как почва уходит из-под ног. Завтра он поведет в опасную зону группу, которая, возможно, следует приказам, о которых он даже не догадывается. И единственный, кто мог бы быть хоть каким-то союзником, это сломленный горем юноша, чьи мотивы становятся все более непрозрачными.

Вечером, накануне поездки, он решает провести время с Дианой и пораньше лечь спать, поэтому ещё прошлой ночью заранее предупредил Тамару, что не выйдет сегодня на связь. За две недели их ежедневного общения Виктор узнал о посланниках – так они сами себя называют – столько, что его прежние представления рассыпались в прах. Теперь ему совершенно не составляет труда в любое время обратиться к Тамаре мысленно, их связь стала привычным каналом, работающим поздно ночью, когда дневные дела оставались позади.

Он узнал, что их физиология радикально отличается от человеческой. Им не нужен сон в привычном понимании; его заменяют периоды поглощения солнечного излучения. Их кожа, претерпевшая изменения, действует как высокоэффективный фотосинтезирующий орган, преобразуя свет в энергию, необходимую для жизнедеятельности. Само слово мутные не вызывает у Тамары обиды, оно для нее это просто неточный ярлык, данность. Но самоназвание посланники Виктор до сих пор не может до конца осмыслить. Оно звучит как миссия, но чья и зачем, остается загадкой.

Его удивляет и тот факт, что пища для них не является необходимостью. Они могут потреблять её, но не получают от этого жизненных сил – это скорее акт поддержания формы или, как предположила Тамара, память о прошлом. Зато холод для них смертельно опасен. Низкие температуры не просто замедляют их метаболизм, а вызывают необратимые повреждения на клеточном уровне, буквально кристаллизуя их тела изнутри. Именно по этой причине с наступлением зимы в этом полушарии они мигрируют в свой второй, технологически развитый город на противоположной стороне планеты, где царит вечное лето.

Именно там, как выяснилось, они и занимаются тем, что люди из бункера считали чудом: выращиванием и производством пищи. Все те запасы, что колонисты годами находят в старом городе, не брошенные избыточные ресурсы, а целенаправленно оставляемые припасы. Продуманная помощь, цель которой Виктору пока не ясна. Мысль о том, что выживание колонистов все эти годы было не случайностью, а частью чьего-то плана, вызывает у него одновременно и облегчение, и глубочайшую тревогу.

Он откладывает планшет в сторону, и взгляд его невольно находит Диану, сидящую в кресле. В эти минуты тишины он особенно остро чувствует ту связь, что выросла между ними. Эта связь не на страсти, а на взаимном понимании и простой, молчаливой поддержке. В её присутствии тревожные мысли немного отступают.

– Виктор, тебе не кажется, что Фрай стал нас избегать? – Диана устало выключает радиоприемник, прерывая монотонное бубнение диктора.

– Да, я заметил, – Виктор неохотно соглашается, собираясь с мыслями. Он выбирает слова осторожно, как бы прощупывая почву. – Думаю, он просто замкнулся. Это... думаю это естественная реакция. Вспомни себя, когда... – он резко обрывает фразу, будто наткнувшись на невидимое препятствие. – Извини, я не хотел бередить старые раны.

– Все нормально, я понимаю, – тихо отвечает Диана. Она делает небольшую паузу, прежде чем продолжить. – Когда погиб Макс... мне тоже не хотелось никого видеть. Казалось, что лучшая часть меня умерла вместе с ним, и незачем ни с кем делиться тем, что осталось. Но потом... появился ты.

Она смотрит на него, и в её глазах Виктор видит не просто надежду, а глубокую, тихую благодарность. В этот момент он чувствует груз своей ответственности не как лидера, а как человека, который стал ей опорой.

Он наклоняется, заканчивая помогать ей снять носки, и на мгновение задерживается, чтобы легким поцелуем коснуться её лодыжки. Этот жест – не только лишь страсть, скорее даже молчаливая клятва, попытка передать тепло и уверенность.

– Завтра, в городе, я попробую поговорить с ним, – говорит Виктор, выпрямляясь. – Нужно, чтобы он знал: он не один. Мы рядом.

– Да, поговори с ним, – поддерживает Диана. – Ему невыносимо тяжело. Он потерял Касыма дважды. Сначала того, живого, а потом... того, что от него осталось. И ещё старика Артура...

Виктор садится рядом и берет её руку в свою. Прикосновение к её теплой коже действует на него умиротворяюще, рассеивая часть внутреннего напряжения.

– Давай спать. Завтра рано вставать.

– Ты все собрал? – она кивает на его уже упакованный рюкзак.

– Угу, все готово.

Диана освобождает руку и обнимает его, прижимаясь к плечу. В её объятиях есть что-то детское, потребность в защите от огромного и недружелюбного мира.

– Поскорей бы эти три дня прошли, – шепчет она ему в грудь. – Чтобы мой муж вернулся домой целым и невредимым. И, может, привез что-нибудь полезное для нас... для нашего малыша. – Её рука инстинктивно ложится на ещё плоский живот.

Виктор в ответ крепче обнимает её, потом встает и гасит свет. В наступившей темноте его улыбка медленно гаснет, уступая место тревожным размышлениям о завтрашнем дне.