16.

В потолочных динамиках раздаётся резкий треск, затем ровный, напряжённый голос дежурного диспетчера:

– Внимание всем секциям и начальникам секторов. Из-за повреждения солнечных панелей и обрыва магистрального кабеля энергоснабжение бункера переведено на резервные аккумуляторные блоки. Заряда хватит на два часа при текущем потреблении. Всем ответственным лицам прибыть в центральный холл для координации действий. Повторяю: повреждены панели... и кабель... резерв... два часа...

Голос обрывается, в динамиках остаётся лёгкий фон помех.

Полчаса назад уже объявили, что метель, начавшаяся ночью, набрала невероятную силу к утру. Ветер, достигший скорости около тридцати метров в секунду, а порывами и того больше, облепляет мокрым снегом всё на своём пути. Забивает вентиляционные каналы, срывает солнечные панели и рвёт кабели, оставляя бункер на резервном генераторе.

Виктор уже в коридоре. Он идёт быстрым шагом, чувствуя, как холод тянет от бетонных стен. В центральном холле тусклый свет аварийных ламп ложится на стены и пол, не давая тепла, но позволяя видеть лица людей, собравшихся у колонн. На полу следы мокрого снега, принесённого с улицы. Воздух влажный, пахнет озоном и пылью от вентиляции.

Николя, судя по всему, не способный организовать работу экстренных служб, мечется между группами. Старик говорит с электриками, потом со штурмовиками, снова возвращается к первым. Он повторяет одни и те же фразы о складах, об учете, о том, что Артура больше нет. В его голосе тревога, в движениях растерянность. Виктор не вмешивается, следит за Сергеем, вошедшим только что с небольшой группой людей в бункер.

– О, Виктор, это ты? Как я рад, что ты пришёл, – старик радостно встречает его, вцепляясь ему в рукав, словно в спасительную соломинку, пытаясь удержаться на плаву в этом хаосе.

– Доброе утро, Николя, – Виктор щурится, прикрывая глаза от света фонарика в руке Николя.

– Ой, извини, мальчик мой. Уже не соображаю, что делаю. Не привык я к такой суматохе. Моё дело – склады, а тут такое... Ох, не вовремя Артур нас покинул.

Свет моргает. На секунду холл уходит в полумрак и сразу возвращается. Напряжение скачет. Виктор делает шаг вперед и берет Николя за локоть.

– Да уж, сердце... – произносит Виктор, и в его собственных ушах это звучит глупо и бессмысленно.

– Ага, сердце. Никогда бы не подумал! Артур ведь всегда был здоров как бык, ну, разве что кашель у него появился в последний месяц. Но чтобы сердце... – Николя отвлекается на секунду, погружаясь в мысли. – Так, о чём это я...

– Я думал, он был болен. Потому и решил уйти, не баллотировавшись снова.

– Нет, нет. Он устал, да, а кто бы не устал? Но уходить на покой он не хотел. Это Сергей его убедил – переживал за старика. И правильно, без отдыха никак.

– Да-да, конечно, – Виктора смущает услышанное. Какая-то мысль свербит в сознании, но он подавляет её. – Как дела с подстанцией? Всё настолько серьёзно?

– Да, похоже, оторвало целый массив солнечных панелей. Повреждён главный кабель, соединяющий подстанцию с бункером, а этот старый генератор, – Николя с раздражением машет рукой в сторону источника гула, – видимо, окончательно вышел из строя. Ребята говорят что-то типа: резервный блок работает нестабильно, аккумуляторы не держат, автоматика отключается...

– Вот так дела. Первая метель, и сразу проблемы...

– Виктор! И ты здесь? Молодец, что пришёл. Лишние руки не помешают.

Виктор оборачивается на властный, спокойный голос. Сергей, с которого сыплется тающий снег, стоит рядом. Его улыбка кажется Виктору неестественной и неуместной среди всеобщей паники, заставляя на мгновение задуматься, не наслаждается ли тот этим хаосом.

– Сергей, наконец-то! – Николя почти что подпрыгивает от облегчения и поднимает руки к высокому сводчатому потолку холла. – Ладно, парни, сами разбирайтесь. А я пойду в столовую, может, удастся добыть что-нибудь горячее на завтрак, а то грёбанные сэндвичи... разве это еда?

– Не переживай, Николя, иди отдохни. Мы тут со всем справимся, – с той же спокойной, обезоруживающей улыбкой отвечает Сергей.

В этот момент с громким щелчком и нарастающим гулом включается резервное освещение, и бункер наполняется мягким желтоватым светом.

– Отлично, очень вовремя, – бормочет старик и поспешно удаляется в сторону лестницы.

Виктор остаётся с Ивановым один на один. Он чувствует на себе его оценивающий взгляд.

– Я могу помочь? Не думаю, что смогу просто сидеть в своей комнате без дела, пока всё это происходит.

– Конечно, Виктор. Как я и сказал, лишние руки в таком деле не помешают. Нам критически важно восстановить энергоснабжение. Слышишь, как орёт генератор? – Сергей прислушивается к прерывистому рёву машины, которую они зовут генератором. Виктор машинально отмечает, что это вовсе не генератор, а инверторно‑аккумуляторный комплекс, работающий в аварийном режиме. Термин «генератор» прижился в обиходе общины, но к реальной конструкции он не имеет отношения. Ведь, здесь нет ни топлива, ни двигателя, только батарейные блоки, инвертор и система охлаждения, которая сейчас явно не справляется. – Он уже на последнем издыхании. Но добраться до подстанции будет нелегко – ветер штормовой, почти ураганный. Нужна предельная осторожность.

– Я готов. Что нужно делать?

– Я собирался сам пойти с ребятами, но теперь, – Сергей делает многозначительную паузу, кивая в сторону удаляющегося Николя, – наш временный руководитель решил самоустраниться. Придётся остаться здесь, так сказать в штабе управления.

– Ничего, я справлюсь. С кем мне идти?

– Вот, наши ребята. – Сергей кивает в сторону трёх крепких парней в тёмной униформе, сидящих на ящиках с оборудованием у несущей колонны. Виктор проводит по ним быстрым оценивающим взглядом. – Это Патрик, он бригадир, Макс и Фредди – электрики. Виктор, пойдёшь с ними. Они знают задачу.

Виктор подходит ближе к группе. Он молча, по очереди, обменивается с каждым коротким, крепким рукопожатием, чувствуя на своей ладони грубые мозоли Макса и холод металла от перчаток Патрика. Он натягивает на лицо колючую балаклаву, поправляет защитные очки. Берёт из рук Макса запасную лопату и небольшую кирку, проверяя вес и баланс. Возможно, потребуется расчищать путь к подстанции. Без лишних слов, застёгивает пояс с другими инструментами, кивком подтвердив готовность, он вместе с ребятами движется к массивному гермошлюзу, за которым воет и бушует непогода.

Тяжёлая стальная дверь – гермошлюз бункера, едва приоткрытая, вырывается из рук дежурного с неожиданной силой. Она с оглушительным лязгом бьётся о бетонную стену, заставляя Виктора инстинктивно отпрянуть. Вместе с другими ему приходится всей массой тела навалиться на неё, чтобы задвинуть на место, и он чувствует, как напрягается каждая мышца его спины и плеч в этой короткой, яростной борьбе с ветром.

Метель свирепствует с невообразимой силой. Белая пелена слепит его, но Виктор понимает, что дальше пяти метров ничего не разглядеть. Снег, гонимый шквальным ветром, мгновенно налипает на стёкла защитных очков сплошной коркой. Он снимает одну перчатку зубами, чувствуя, как холод моментально обжигает кожу, чтобы протереть стекло, но уже через несколько шагов всё повторяется. Он осознаёт, что большую часть пути придётся идти почти вслепую, постоянно протирая очки.

Возле входа сугробов почти нет. Ветер выдувает снег, образуя причудливые надувы и барханы, но тропинка, ведущая вверх к подстанции, за ночь, полностью исчезла под глубокими сугробами. Виктор смотрит на крутой подъём и осознаёт, что подняться будет настоящим испытанием.

Патрик, не тратя слов, достаёт из рюкзака маток верёвки. Коротким, отточенным движением он обвязывает её вокруг своей талии, жестом предлагая остальным сделать то же. Виктор, последним пристёгивая карабин, чувствует холодный металл и тяжесть общей ответственности. Так, связанные одной верёвкой, они трогаются в путь, выстраиваясь в цепь.

Продвижение через сугробы по колено даётся невероятно тяжело. Снег плотный, мокрый, ноги вязнут по щиколотку, и каждый шаг требует усилия. Виктор чувствует, как уже через несколько десятков метров мышцы бёдер и поясницы начинают ныть от непривычной нагрузки, а дыхание срывается на хрип от ледяного воздуха.

В отличие от остальных, которые перекрикиваются сквозь ветер короткими, отрывистыми фразами, Виктор идёт молча, целиком сосредоточившись на том, чтобы не сбиться с ритма и не упасть. Его обзор сужается до спины впереди идущего Макса, до верёвки, натягивающейся на его поясе, и до необходимости поднимать и переставлять тяжёлые, налитые свинцом ноги.

Для него зимняя буря – явление из учебников и отчётов. Он видел снег убранным, аккуратным, лежащим ровным покровом на земле. Местные, кажется, воспринимают эту ярость как досадную, но привычную часть жизни, но для Виктора метель ощущается враждебной, слепой силой, решившей стереть их с лица этой планеты. Они уже сталкивались с нейтронными вспышками, с пыльцой, калечащей разум, с ожившими мертвецами, а теперь сама погода ополчилась против них, выжимая из поселенцев последние силы.

Мысли путаются, сливаясь с воем ветра. Он понимает, что природа не злонамеренна. Это, хоть и совершенный, но просто бездушный механизм. Но он ловит себя на том, что ищет виноватого – слабость конструкции, ошибку в расчётах, чью-то халатность. Это глупая, чисто человеческая потребность – найти причину, чтобы её устранить и верить, что это защитит от будущих бед. Но иногда беды просто случаются. И важнее не «почему», а «что теперь делать». Как выжить.

Погружённый в эти размышления, Виктор не замечает скрытый под снегом выступ. Нога подворачивается, он оступается и падает лицом вперёд в снег. Цепочка резко дёргается и останавливается. Он пытается подняться в вертикальное положение. Но его нога глубоко застревает в сугробе, а тяжёлый рюкзак на спине перевешивает и снова опрокидывает его, только теперь на спину. Мокрый, ледяной снег забивает очки с внутренней стороны и попадает в рот, ослепляя и заставляя давиться. Он ощущает панический спазм в груди, но почти сразу слышит рядом топот и чувствует, как чьи-то сильные руки хватают его за куртку, вытаскивая и ставя на ноги.

– Всё в порядке, консул? Ты живой? – чей-то голос прорывается сквозь шум ветра спереди.

– Да, всё нормально, – он откашливается, говорит сипло. – Дайте пару секунд отдышаться. – Виктор судорожно отряхивает перчатки от налипшего снега, снимает очки и пытается протереть их изнутри подкладкой куртки.

– Может, привал сделаем? – Патрик уже подбирается ближе, и остальные двое останавливаются рядом, образуя живую стену против ветра.

– Нет-нет, не стоит, – Виктор резко мотает головой, пытаясь оценить их прогресс. Он приподнимает очки и с трудом узнаёт очертания скалы, которую они видели от входа. – Наверху отдохнём. Осталось немного. – Он говорит это, прекрасно понимая, что прошли едва ли половину пути.

– Как знаешь, – коротко бросает Патрик. – Тогда вперёд.

Виктор снова надевает очки. Они тут же запотевают изнутри и покрываются снегом снаружи, практически не помогая, но хотя бы защищают лицо от режущих ледяных игл. Теперь он не позволяет себе отвлекаться. Он целиком сосредотачивается на дороге, высматривая следы впереди идущих и точно ступая в них. Чтобы не сбиться, он начинает считать шаги, как делал это в юности, преодолевая длинные, скучные коридоры орбитальной станции, в ожидании последнего перелёта на Марс. Счёт помогает, создавая иллюзию контроля и движения вперёд.

С обратной стороны горы снега почти нет. Ветер сдирает его и сметает вниз, в зияющую, бурлящую снежную бездну, дна которой не видно. Виктор, движимый внезапным импульсом, оборачивается и заглядывает вниз. Земля уходит из-под ног в прямом смысле. Его охватывает приступ головокружения, знакомый, животный ужас высоты сжимает горло ледяной рукой. По спине тут же стекает холодный пот. Он чувствует, как подкашиваются ноги, и резко, почти панически, отворачивается, упираясь взглядом в спину Макса. Он заставляет себя дышать глубже, глотает этот ком паники. Не сейчас. Слабости не может быть места сейчас.

Когда они наконец выходят на широкую обледеневшую площадку, природа готовит им новый вызов. Мощный шквальный порыв, несущий мириады ледяных осколков, бьёт сбоку с такой силой, что Виктора сбивает с ног. Он падает, поскальзываясь на льду, и инстинктивно вцепляется в ледоруб, вонзённый рядом. Ветер воет, пытаясь сорвать его и утащить в сторону обрыва, как хищник, терзающий добычу. В тот же миг один из парней впереди, Фредди, поскальзывается на обледенелом уступе и падает, дёргая за собой верёвку и увлекая остальных в общую кувыркающуюся массу. Их движения сливаются в хаос падений, скольжения и бессильных попыток зацепиться за гладкий лёд.

Патрик действует молниеносно. Виктор наблюдает, как тот срывает с пояса ледоруб и изо всех сил вгоняет его в ледяную корку перед собой. Остриё с пронзительным скрежетом отскакивает от камня, высекая сноп ледяных искр, которые тут же гасит снежная крупа. Он бьёт снова и снова, его лицо искажено гримасой ярости и концентрации, руки дрожат от напряжения.

«Тхи-кц-хц-х-х-тыц-ц».

Виктор слышит только этот металлический скрежет, будто бы весь остальной мир тонет в снежной тишине.

Он чувствует, как его сердце колотится где-то в горле, пульсируя в висках тяжёлыми, частыми ударами. Гул крови в ушах заглушает всё остальное.

Команда чудом удерживается на краю. Все повторяют движение Патрика, судорожно доставая ледорубы и вбивая их в скользкую поверхность. До обрыва – считанные метры. Пропасть дышит в спину ледяным холодом. Патрик, словно собрав последние силы, истошно кричит и снова замахивается. Он явно целится в едва заметный выступ камня. Мышцы Виктора горят, дыхание рвётся на хрип. Он, как и остальные, повторяет движения Патрика.

Снова скрежет, снова искры, и снова промах. Все четверо сражаются, каждый удар – это брошенный вызов смерти. Виктор, почти сдавшись, наблюдает, как Патрик, стиснув зубы, прижимает остриё к земле, вдавливает его всем весом, ищет малейшую зацепку.

И вдруг – удача! Остриё находит щель в камне и застревает в ней. Верёвка натягивается, становясь спасительной нитью, удерживающей их всех. По лицам пробегает тень облегчения, но оно мимолётно. Расслабляться рано.

– Всем лежать! Цепляйтесь и подтягивайтесь ко мне! – орёт Патрик, его голос срывается и тонет в рёве стихии. Остальные понимающе кивают, прижимаясь к ледяной поверхности. – Слышите?!

– Да, слышим! – доносится чей-то сдавленный крик, немедленно уносимый ветром.

Звук ударов о ледяную корку – тяжёлых, ритмичных – становится саундтрэком их борьбы за жизнь.

Патрик лежит плашмя на льду, его пальцы мертвой хваткой вцепились в рукоять ледоруба, единственную точку опоры, удерживающую всю команду на краю гибели. Виктор чувствует, как холод проникает через одежду, сковывая движения, но знает, что сдаться – значит убить всех.

– Не в этот раз, – срывается с его губ шёпот, едва слышный даже ему самому. – Слышишь, не в этот раз...

Время течёт медленно, как расплавленная смола. Минуты кажутся вечностью. Но понемногу, сантиметр за сантиметром, они начинают подтягиваться к Патрику, ползя по обледенелой поверхности, цепляясь руками и инструментом за каждую неровность. Ветер бьёт по ним, пытаясь сорвать, но они ползут, преодолевая страх и усталость, движимые инстинктом выживания.

На вершине, где ветер неумолимо хлещет их по лицам ледяными плетьми, воздух становится густым и обжигающе холодным. Они прижимаются как можно ниже к земле, почти ползут, и эти движения даются с невероятным трудом. Воздух обжигает легкие, отдаваясь колющей болью в груди. Ледорубы врезаются в промерзшую землю с глухим стуком, и каждый удар, каждое зацепившееся острие ощущается как маленькая победа, отвоеванная у слепой ярости стихии.

Они наконец добираются до низкого, почти незаметного входа в подстанцию. Сил почти не осталось, ноги подкашиваются, но в сознании каждого живет одно – внутри их ждет долгожданное укрытие. Подстанция представляет собой убежище, вырубленное прямо в скале, такое же надежное и незыблемое, как сама гора. Небольшой тамбур два на три метра встречает их гробовым холодом, но здесь нет ветра. Эта тишина кажется неестественной, оглушающей после постоянного рева. Стены, когда-то заставленные ящиками с инструментами и запчастями, теперь пусты, если не считать хаотично накрученных на кронштейны покореженных кабелей. Никто не обращает на это внимания. Сейчас главное – это возможность выпрямиться и отдышаться.

За тамбуром следует аппаратная. Слабый мигающий свет десятка лампочек на панелях управления едва разгоняет мрак, создавая призрачное ощущение жизни. Виктору эти огоньки напоминают старые космические челноки, контрольные панели, которые он знает как свои пять пальцев. Они мигают, словно далекие, недостижимые звезды в этом ледяном аду. Каждый из этих огоньков – это крошечный символ надежды, слабая, но упрямая уверенность, что они все-таки выбрались.

Самое большое помещение, это машинный зал. Там стоят трансформаторы и преобразователи. Мощное, низкое гудение заполняет пространство, исходя откуда-то из глубин массивных железных корпусов. Звук напоминает гигантских насекомых, запертых в металлической клетке. Их не видно, но они есть, и этот ровный, мощный гул вселяет странную уверенность, что здесь, под толщей скалы, они в безопасности. Нет ветра, нет обрыва, только всепроникающий холод и монотонный хор механизмов.

– Мы сделали это, – тихо выдыхает Виктор, его голос тонет в гуле оборудования. Он осматривается, его тело все ещё мелко дрожит от перенапряжения и холода, но внутри разливается облегчение.

На мгновение им всем кажется, что самое страшное позади.

Патрик, немного отдышавшись, скрывается в аппаратной. Остальные сбрасывают рюкзаки на каменный пол с глухим стуком. Они молча, с одинаковой жадностью усаживаются на ящики, достают пайки и термоса. Смешанные запахи рыбных консервов, дымного мяса и сладкого чая наполняют холодное помещение, создавая призрачное, но такое необходимое сейчас ощущение комфорта и человеческого уюта. Постепенно тишину нарушают голоса – сначала сдержанные, затем все более оживленные. Они обсуждают последние метры подъема, смеются над собственными падениями, перекидываются шутками, пытаясь сжечь остатки адреналина и забыть о том, что несколько минут назад висели над пропастью. Виктор чувствует, как и его напряжённые плечи постепенно расслабляются, а сердце начинает биться в более спокойном ритме.

Через некоторое время возвращается Патрик. Его лицо сосредоточено.

– Оборудование в порядке, но нет подачи с панелей на подстанцию. И энергия не уходит в бункер, почему-то, – он старается говорить ровным голосом, но Виктор улавливает в нем легкую, едва слышную ниточку тревоги. Бригадир старается держать лицо, напряжение выдают только его сжатые кулаки. – Скорее всего, поврежден магистральный кабель. Обрыв наверху, на ферме.

Виктор, как и остальные, кивает, хотя в электрике разбирается плохо. Главное, он понимает суть – снова на улицу. Лезть на эту проклятую ферму с панелями, которую рвет на части ураган.

Ничего не поделаешь. Нужно выходить. Патрик, хмурясь, выполняет какие-то манипуляции на терминале. Аппаратная погружается в тишину – гудение трансформаторов затихает, остается лишь тихий щелчок реле. В зале гаснет свет, и лишь одна тусклая аварийная лампа бросает на стены слабые, дрожащие тени. Они допивают уже остывший чай и начинают собираться.

– Всем выходить смысла нет. Мы с Фредом, – Фред молча поднимается, его готовность читается в каждом движении. – Выйдем, сделаем визуальный осмотр. Консул, вы с Максом пока подождите здесь.

– Виктор, – тихо, но очень четко поправляет он, глядя Патрику прямо в глаза.

Тот на мгновение замирает.

– Что, простите?

– Я говорю, называйте меня Виктор, – он обводит взглядом всех присутствующих, чтобы не осталось сомнений. – Эти условности ни к чему. Особенно здесь и сейчас.

Патрик на секунду хмурится, словно внутренне перебирая устав и правила, но затем его лицо расслабляется, и он коротко кивает.

– Договорились, Виктор. Фред, ты готов?

– Готов, шеф. Давай не будем затягивать, – бодро отзывается Фред, уже натягивая балаклаву.

Вооружившись ледорубами, оба выходят наружу, будто растворяясь в снежной стене. Виктор изо всех сил притягивает тяжелую дверь, чувствуя, как сталь выскальзывает из замёрзших пальцев, и наконец захлопывает её. Он прислоняется спиной к холодному металлу, будто отгораживая себя от внешнего мира, и чувствует, как ледяной холод немедленно начинает просачиваться сквозь одежду, заставляя его зябко ёжиться. Каждый вдох кажется короче предыдущего.

– Не переживайте, конс... Виктор. Они быстро осмотрятся. Сейчас вернутся, наметим фронт работы и скоро свалим отсюда, – слышит он голос Макса. Виктор поворачивает голову и видит, как парень потирает друг о друга замёрзшие ладони, пытаясь вернуть в них чувствительность.

– Я не переживаю, Макс. Чувствую себя бесполезным в этом деле. Но и сидеть на месте не хочется. Надеюсь, там ничего сложного, – его собственный голос звучит глухо, словно поглощённым гулким холодом помещения.

– Скорей всего нет. Когда мы торопились к подстанции, я заметил, что одной фермы с солнечными панелями нет, – Макс отводит взгляд, и Виктор улавливает мгновенную тень смущения на его лице. – Её вырвало с корнями. Скорей всего, падая, она зацепила кабели. Возможно, нужно просто переключить.

– Надеюсь, что просто... – из его груди вырывается короткий, нервный смешок. – Я в этом профан, поверь.

Макс молча греет ладони дыханием. Пару раз бросает на Виктора быстрый взгляд, словно что-то взвешивает.

– А знаешь... я заметил, как на тебя сегодня смотрели другие..., ну, когда мы собирались сюда, – говорит он, чуть понизив голос. – Будто не хотели, чтобы ты шёл.

Виктор хмурится.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так... – Макс отводит глаза. – Некоторые говорят... – начинает Макс, но тут же замолкает, снова кусая губу.

Восприятие Виктора обострено холодом и усталостью. Он чувствует, как в тишине нарастает нечто важное.

– Что же говорят? – настаивает Виктор. Он полностью разворачивается к парню, чувствуя, как мышцы спины напрягаются.

– Да не... глупости. Обычные слухи и сплетни, – Макс замолкает, и Виктор ясно видит борьбу на его лице – сказать или промолчать.

– Давай же, парень, сказал «А», говори и «Б», – его взгляд не терпит возражений. Он чувствует, как по спине пробегают мурашки, теперь естественно не от холода.

– Как и сказал, это просто сплетни, – Макс закусил губу, словно взвешивая каждое слово. Наконец, он не выдерживает и выдыхает: – Некоторые в общине говорят, что тебя поглотила пыльца..., и ты теперь один из мутных. Мол, теперь ты за них и будешь делать всё, чтобы навредить нам.

Виктор ощущает, будто его ударили в солнечное сплетение. Воздух перехватывает. Он смотрит на Макса, не в силах сразу найти слова, чувствуя, как волна жгучей несправедливости поднимается из глубины. Тревога сжимает его грудь тяжёлым, холодным комом.

– Но сам я не верю в это, – спешно добавляет парень, и в его голосе слышится искренняя попытка сгладить ситуацию. – Думаю, это всё бредни.

– Серьёзно, именно так и говорят? Кто вообще... – голос Виктора срывается. Он чувствует, как почва уходит из-под ног. Гулкий звук ветра за дверью внезапно кажется ему оглушительно громким, вторит гулу в его собственной голове.

– Знаю, звучит глупо, но доктор сказал...

– Так это Сэм так сказал? Доктор Сэм? – вопрос вырывается резко, остро. Виктор чувствует, как холод внутри сменяется внезапным жаром гнева.

– Да, он рассказал жене... Миранда, ну ты её знаешь..., а та разболтала подругам, ну и...

– Вот чёрт, теперь понятно, почему все косятся на меня, – он проводит рукой по лицу, чувствуя внезапную, глубинную усталость.

– Я знаю, что это не правда, Миранда что-то не так поняла или...

– Просто Сэм сам брал у меня анализы, всё проверял, сам сказал, что всё в норме и даже лучше. Я не понимаю, как он может такое говорить. – В его голосе звучит неподдельная растерянность. Он чувствует, как на лбу появляется легкая морщина. – Мне он показался адекватным.

– Я же говорю, это всё Миранда, его жена. Она та ещё сплетница.

– Я поговорю с ним... Но поверь, у меня нет никаких злых умыслов против общины, я вообще...

Он не успевает договорить. Дверь с силой распахивается, и в неё влетают двое электриков, а вместе с ними и ослепляющий вихрь снега и ледяной ветер. Воздух в помещении мгновенно становится морозным. Виктор инстинктивно отступает, чувствуя, как на пол падают комья снега, словно материализовавшиеся чувства напряжённости и тревоги, принесённые с собой.

Два заснеженных человека, отбросив ледорубы, снимают очки и начинают топать ногами, отряхиваясь.

– Ну что там? Удалось что-то выяснить? – Макс достаёт термос и торопливо начинает разливать чай по кружкам. – Вот, держите, надо согреться.

– Да, всё не так уж и плохо, как могло показаться, – Патрик, снимая обледеневшие очки, быстро обтирает лицо. – Одна из ферм с панелями сорвалась со скалы...

– Ага, я видел, когда шёл сюда, – кидает Макс.

– Это была крайняя ферма, она повалилась за угол и задела основной подающий кабель. Выдернула из щитка и оторвала клеммы. – Голос бригадира становится более уверенным, деловым. Он берёт кружку и прижимает её к груди, как будто ища в ней источник тепла и спокойствия. – Нужно нарастить где-то метр и заменить клеммы, – он смачно отпивает чаю, обнимая ладонями горячую кружку. Виктор видит, как несколько капель стекают по его замёрзшей бороде, растапливая сосульки. – Упавшую ферму мы попытались отодвинуть, но её подхватило ветром, и она теперь валяется где-нибудь на дне этой бездны. Весной, думаю, откапаем.

Фред, усмехнувшись, кивает:

– Это правда, ферму унесло куда-то в пропасть. Весной точно найдём.

– А как быть с панелями? Надо лезть наверх? – спрашивает Виктор, с тревогой думая о новом восхождении.

– Сдурел? Хочешь вслед за фермой? Там и без метели опасно... Накопленной на подстанции энергии хватит где-то на пару дней. А к тому времени надеюсь, погода наладится. Будем экономить, – Патрик улыбается, снова отпивая из кружки и глядя на Виктора. – Зря тебя притащили сюда.

– Ничего, зато прогулялся, – с вымученной ухмылкой отвечает Виктор, но внутри продолжает обсасывать слова Макса, чувствуя, как они отравляют всё вокруг.

– Макс, бери инструмент, пойдём быстренько всё исправим.

Патрик ставит пустую кружку на полку и начинает рыться в ящиках, выискивая подходящий кабель. Фред хватает нужные клеммы. Макс лезет в рюкзак. Виктор наблюдает за их слаженными движениями, чувствуя себя лишним, но при этом не желая оставаться в стороне. Когда они, обвязавшись тросом, снова готовятся к выходу, он делает шаг вперёд.

– Я пойду с вами. На всякий случай.

Патрик лишь коротко кидает на него оценивающий взгляд и кивает.

– Давай, привязывайся.

Работа и правда оказывается не сложной. Виктор стоит на страже, чувствуя, как ветер рвётся сорвать его с уступа, и наблюдает, как парни оперативно наращивают кабель и подсоединяют его с помощью клемм. Их действия выверены, каждый знает своё дело. Минут через двадцать всё готово.

Они возвращаются на подстанцию, и Патрик запускает систему. Виктор видит, как на панели загораются зелёные индикаторы. Питание подано на бункер.

Ещё немного отдохнув и допив последний чай, они спешно собираются уходить. Спуск занимает около полутора часов, но кажется ему вечностью. Ветер дует в спину, видимость немного лучше, но холод проникает уже глубоко внутрь, и его не могут прогнать никакие движения.

И всё это время Виктор обдумывает слова Макса. Тревога и недоумение накатывают с новой силой. А вдруг доктор Сэм чего-то не договаривает? Может, в его крови действительно обнаружили что-то необычное? Может, именно поэтому он настоял на дополнительном обследовании, не решаясь делать поспешные выводы? С каждым шагом вниз его мысли запутываются всё сильнее. Холод вокруг кажется уже не внешним, а внутренним, леденящим душу. Мысль о том, что врач, вызвавшийся помочь, мог поделиться полуправдой с женой, а та – разнести искажённую информацию по всему бункеру, кажется ему теперь не просто сплетней, а зловещей паутиной, в которой он запутался.

Диана сидит на краю кровати, сложив руки на коленях, и смотрит на Виктора. Он держит чашку обеими руками, и она видит, как мелкая дрожь в его пальцах передаётся поверхности чая, образуя рябь на тёмной жидкости. Его взгляд не фокусируется на ней, он смотрит сквозь, проваливается куда-то вглубь себя, в то место, куда она не имеет доступа. Она чувствует, что он здесь телом, но мыслями где-то далеко. И это страшнее любого его молчания.

– Ты сейчас словно не со мной.

Её слова повисают в тишине комнаты. Хочется закричать. Но Диана понимает, что это гормоны. Она чувствует, как желание сжимает горло, но не позволяет голосу дрогнуть. Она знает, что он услышал каждое слово, но молчит, как будто от этого самого молчания зависит что-то важное.

Наконец, Виктор медленно поднимает голову, и в его глазах она видит не просто усталость, а глубокую, выматывающую опустошённость.

– А? Что? – его ответ запаздывает, звучит механически, и она понимает, что он не столько не расслышал, сколько искал, что сказать.

– Расскажи мне, что случилось там наверху? Ты что-то скрываешь от меня? – она не отводит взгляда, стараясь поймать его глаза, скользящие по стене, полу, потолку – куда угодно, только не на неё. Хочет вернуть его к себе. К этому моменту. К правде.

Он издаёт короткий, безжизненный звук, похожий на попытку смеха.

– Ну что ты, малышка, всё хорошо. Я просто не привык к такому холоду. Нужно время, чтобы прийти в себя.

Он отставляет чашку, и движение его руки резкое, нервное. Он обнимает её, и его объятие слишком плотное, слишком нуждающееся. Прижимая её к себе, он делает неуклюжую попытку спрятаться в объятиях. Диана отвечает. Когда её щека касается его кожи, и она чувствует неестественный, сухой жар.

Она отстраняется, прикладывает ладонь к его лбу. Кожа обжигает.

– Ты что делаешь? – Виктор говорит резко, почти испуганно.

– Мне кажется, что у тебя жар. Ты же весь горячий.

– Ну что ты, я себя хорошо чувствую. Говорю же, перемёрз. А вот ты перегреваешь меня всеми этими одеялами и чаями. Мне скоро от перегрева в аквариум придётся прыгнуть. – Он улыбается, целует её в лоб, и его губы обжигают её кожу. Она не до конца понимает эту его шутку.

– Уверена, лучше перестраховаться.

Диана берёт кружку с горячим ещё чаем и протягивает назад Виктору.

– Да я уже сам, как ходячий аквариум. Кажется, во мне никогда не было столько жидкости.

Она надувает щёки, играя в обиду, пытаясь вернуть его в реальность их обычных, лёгких разговоров.

– Аквариум, аквариум... Не знаю, что это такое... Опять твои умные словечки.

– Да нет же, это обычное слово. Это такая стеклянная штука, наполняемая водой, в неё опускают маленьких рыбок и держат дома для красоты.

– Серьёзно? Никогда бы не подумала. У нас, как ты знаешь, здесь нет рыбок, но я про них слышала и даже читала в книгах. А потом, когда рыбки вырастают, их ловят и едят?

Виктор смеётся, и на мгновение она радуется этому смеху, такому настоящему.

– Нет, это декоративные рыбки, они только для красоты. Как домашние животные. На них просто любуются.

– Любопытно. Я думала, рыбу только ели, – она тоже смеётся и старается не показывать тревогу. – Представь, если бы мы держали в аквариуме, например... клешнерога. Он бы по утрам будил нас, требуя еды!

– О да, такое чудище я боялся бы каждый раз, когда приходил домой. Как вспомню его морду – сразу потемнело в глазах.

– Но зато вкусно и сытно... Если уж идти в аквариум, то с закуской!

– Это да, согласен.

Она слушает, задаёт вопросы, рассказывает о клешнерогах, смеётся вместе с ним, и на мгновение его глаза оживают, напряжение в плечах спадает. Она ловит этот момент, цепляется за него, но видит, как тень возвращается, едва их смех затихает.

– Ты же знаешь, как я за тебя переживала. Если бы знала, что ты решишь идти наверх, ни за что бы тебя не отпустила.

– Зато в бункере теперь есть свет и тепло.

– Ты же наш спаситель, – нежно, но с долей иронии говорит Диана, поглаживая себя по животу.

– Ме ме ме. Я теперь не просто спаситель, а ещё и аквариум.

– Так... Допивай скорее чай и не вылезай из-под одеяла.

Она укладывает его, поправляет одеяло, и её пальцы чувствуют жар, исходящий от его тела, даже сквозь ткань. Молчание снова становится тяжёлым.

– Думаешь, Сергея сегодня изберут? – Диана произносит это, словно проверяя, готов ли он вообще говорить.

Виктор приподнимается на локтях, чуть щурится.

– Шутишь? Считаешь, у него нет шансов?

– Конечно, изберут, – она усмехается, но в голосе нет веселья. – Я даже готова сделать ставку. Просто... не представляю его в роли коменданта.

– Почему? Думаешь, он станет военным тираном? Станет отдавать нелогичные приказы?

Диана качает головой.

– Я не думаю, что он плохой человек. Но всю жизнь, сколько я себя помню, комендантом был Артур. Его голос, его решения, его манера держаться – всё это стало частью привычного порядка. А Иванов... он другой. И не факт, что люди примут эту разницу спокойно.

Виктор чуть улыбается краем губ.

– Артур был прочным и надёжным. Но новые люди могут удивить, если дать им шанс.

– Знаю, – она смотрит в сторону, – ты говорил, что в Республике не принято, чтобы один человек занимал руководящий пост слишком долго. Но у нас всё иначе.

– Слушай... – Виктор садится ровнее, голос становится серьёзнее. – Я понимаю, Артур был хорошим человеком, преданным своему делу. И это частое явление, когда коменданты годами остаются на одних и тех же должностях. Особенно на отдалённых от центра планетах и в колониях. Люди привыкают к одному лицу, одному стилю управления и начинают воспринимать это как единственно возможный порядок. Но привычка к одному человеку притупляет бдительность. Решения перестают обсуждаться, их начинают принимать на веру только потому, что их озвучил знакомый голос. Постепенно исчезает конкуренция идей, а вместе с ней, и развитие. Даже самый честный и преданный делу руководитель со временем начинает мыслить по накатанной, избегать риска, бояться перемен. И тогда власть перестаёт быть инструментом для людей и превращается в инструмент для сохранения самой себя.

– Логично, – кивает Диана.

Виктор чуть подаётся вперёд, взгляд становится сосредоточенным.

– Но ты уже знаешь... история нашей... история Земли показывала, к чему приводит, когда власть слишком долго остаётся в одних руках. Ты наверняка слышала про Третью Мировую Войну на Земле. Ту, что потом назвали Третьей Семидневной. Сотни лет назад она уничтожила весь прежний порядок, стерла границы, а заодно и добила экосистему планеты. И всё из-за того, что старые мировые лидеры не умели – или не хотели – слышать своих граждан. Вместо того чтобы понять, чего на самом деле требовали люди, они мерились членами, – Виктор, поддавшись эмоциям, повышает голос. Диана моргает, чуть отстраняется, не привыкшая слышать от него такие слова. Он выдыхает, смягчает тон: – Прости, я хотел сказать... они мерились влиянием и амбициями, стараясь урвать побольше контроля над Ближним Востоком и крупными материками. Каждый тянул одеяло на себя, и никто не думал о последствиях.

Он делает короткую паузу, будто проверяя, слушает ли она.

– Итог я тебе расскажу: города в руинах, сотни миллионов погибших, климатический коллапс. И всё это, потому что власть стала самоцелью, а не инструментом для людей.

Диана кивает, но в её голове, всё ещё есть сомнение.

– Но люди не могут долго оставаться без сильного руководства, – добавляет Виктор. – Не потому, что слабые, а потому что без него начинается хаос. Нужна рука, которая держит порядок, но не боится перемен. Только тогда общество живёт, а не просто выживает.

– А если доверие к старой системе начнёт рушиться, тогда люди будут готовы принять новое?

– В этом нет ничего ужасного, – он чуть пожимает плечами, – но и особо хорошего тоже нет. Я уже рассказывал тебе о возможных последствиях, помнишь?

– Помню, – она тихо вздыхает. – В истории человечества были и хорошие, и плохие примеры.

Он смотрит на её руки, сжимающие край одеяла.

– Так, консул, допил? Ложись, наконец, поспи немного перед собранием.

– У-у-у-у, не хочу... – тянет он, но уже с меньшим сопротивлением, чем минуту назад.

Диана улыбается краешком губ, но внутри всё так же тревожно. Он отвечает на её слова, но голос звучит отстранённо. Его разум явно отсутствует, он остаётся там, на заснеженной скале, в гуле ветра и в чём-то ещё, о чём он не говорит. Ей больно понимать, что он больше доверяет этому молчанию, чем ей.

Она гасит свет и ложится рядом, обнимая его со спины. В темноте её слух обостряется. Она слышит его учащённое, неровное дыхание, чувствует, как его тело вздрагивает в её объятиях. Он не спит, он бодрствует, уйдя в себя, и она лежит рядом, беспомощная, не зная, как пробиться через эту стену молчания и боли, которую он принёс с собой. Она лишь крепче прижимается к его горячей спине, пытаясь своим присутствием, своим дыханием напомнить ему, что он не один, что она здесь, даже если он не может или не хочет рассказать, что же на самом деле произошло там, наверху. Её глаза остаются открытыми в темноте. Она понимает: ночь будет долгой.

Виктор стоит в проёме двери столовой. Перед ним всё тоже просторное помещение, наполненное светом и гулом голосов. За столами люди собрались группами, кто-то ест, кто-то уже допивает чай и смеётся, переговариваясь вполголоса, кто-то оживлённо спорит, жестикулируя так, что ложки и вилки едва не разлетаются по полу. Воздух густо насыщен запахом выпечки, горячего мяса, тушёных овощей, специи щекочут ноздри и вызывают спазм в желудке. Он ловит себя на том, что проголодался до боли в желудке, и машинально сжимает плечи, жалея, что пропустил ужин.

Отдохнувший после сна, он всё ещё чувствует приятную тяжесть в теле и благодарность к Диане, настоявшей на отдыхе. С этой мыслью ему становится чуть легче, как будто именно её забота держит его здесь, среди смеха и разговоров.

Несколько человек замечают его, кивают, кто-то вскакивает со своего места, протягивает руку, здоровается. Он отвечает вежливой улыбкой, кивает, не задерживая взгляда ни на ком. Голоса сливаются в единый шум, и в этом шуме он ощущает, как напряжение постепенно возвращается. Куда ему податься? Где найти спокойствие в этой тесноте?

Вдруг с дальнего угла доносится звонкий голос:

– Эй, Виктор, мальчик мой, иди-ка сюда!

Тётушка Лизи машет рукой, её лицо строгое, но глаза светятся теплом. Он тихо выдыхает, пробормотав себе под нос:

– Уже иду.

Он поспешно пробирается между столами, ловя на себе взгляды, и останавливается возле неё.

– Тётушка Лизи, очень рад вас видеть. Дамы, добрый вечер.

– Так, парень, не заговаривай мне зубы! – её лицо вдруг становится серьёзным, и сердце Виктора замирает в ожидании упрёка. Но Лизи переводит взгляд на своих подруг, которые внимательно следят за разговором, и продолжает: – Я не видела ни тебя, ни Диану на ужине. Вы решили заморить себя голодом?

Уголки её губ дрогнули, и строгая маска женщины расплывается в улыбке.

– Как там моя девочка? Я приготовила вам кое-что покушать. Заберёшь после собрания.

– Спасибо, тётушка Лизи, я вас обожаю, – он говорит искренне, и на мгновение напряжение отступает.

Но взгляд уже цепляется за вошедшего доктора Сэмюэля. Виктор мгновенно решает, что разговор с ним не стоит откладывать. Он кланяется дамам, отходит.

– Дамы, я отлучусь ненадолго.

Он почти бежит навстречу доктору, боясь, что кто-то перехватит его раньше.

– Сэм? Доктор Сэм, можно тебя на минутку?

– Конечно, Виктор, – Сэмюэль пожимает ему руку, явно слегка удивлённый настойчивостью, – рад тебя видеть. Всё хорошо?

– Да, – кивает Виктор, но в его глазах беспокойство, и Сэму сложно это не заметить. За спиной кто-то уже перешёптывается, оборачивается, чтобы подслушать.

– Что-то с Дианой?

– Нет-нет. С ней всё хорошо. Я хотел поговорить о другом.

Доктор слегка кивает, показывая готовность слушать. Виктор делает шаг в сторону, приглашая его отойти. Голоса и смех остаются позади, но тени любопытных глаз всё равно тянутся за ними.

– Сэм, – Виктор старается говорить тихо, но каждое слово звучит напряжённо, – я знаю, что по общине ходит слух, будто я стал одним из мутных после нападения пыльцы.

Рядом две женщины перешёптываются, и он замечает, как одна из них вскидывает брови, услышав его слова.

Сэмюэль отводит взгляд. Ему неловко.

– Виктор, прости. Я понимаю твоё негодование. Это моя вина. Я сказал кое-что жене, не подумав.

Виктор резко перебивает, сжимая руки в кулаки.

– Дело не в этом. Меня больше интересует, что именно ты сказал. И почему. Как я понимаю, с моими анализами не всё так гладко, как ты утверждал.

Сэм вздыхает, опускает глаза.

– И да, и нет. Видишь ли... мы точно не знаем, чем отличается физиология мутных.

– Как? – голос Виктора звучит жёстко. – Разве не проводились исследования?

– Возможно, когда-то давно. Но никаких записей не сохранилось. Когда наши предки уходили из поселения, они брали только самое необходимое. Это было... не в приоритете.

– Как же тогда определить, кто перед тобой? Человек или мутный? Им ведь ничего не стоит притвориться людьми.

Голос Виктора звучит слишком громко, несколько человек у ближайших столов оборачиваются, начинают шептаться. Сэмюэль разводит руками.

– Вот именно. Мы не знаем. Есть только внешние признаки...

Виктор смотрит на этих людей, ловит их взгляды. Шёпот уже не кажется случайным. Он снова поворачивается к Сэму.

– Тогда объясни мне, что не так с моими анализами.

– Твоя кровь... точнее тромбоциты. Они словно живые.

Виктор растерян. Он машинально делает шаг назад, будто отталкивая угрозу.

– Да, звучит странно, – Сэм продолжает, – но я не могу объяснить иначе. Ты не замечал, что твои раны стали заживать быстрее?

– Нет. То есть... – он замолкает, потому что вспоминает, что именно это он замечал.

Он задирает штанину, ищет шрам от клешнерога. Ничего. Гладкая кожа. Невероятно. Этого не может быть. Он закатывает рукав, ищет детский ожог на предплечье. Он всегда был с ним. Теперь нет.

– Но я же не мутный, – он глядит прямо в глаза врачу. – Я не такой, как они. Я обычный человек. Я бы это почувствовал.

– Виктор, я знаю. Ты не мутный. Это очевидно. Но пыльца как-то изменила твой организм. Нам надо понять как.

– Тогда прошу тебя, – Виктор понижает голос, но твёрдо и отчётливо произносит, – больше никому об этом не говори. И не обсуждай это ни с кем. Особенно со своей женой.

Сэм кивает. На его лице мягкая улыбка, но в глазах испуг.

Виктор делает глубокий вдох. В этот момент он ощущает на себе новые взгляды. Шёпот уже расползается по столовой. Люди наблюдают. Кажется, он чувствует это даже кожей.

Сергей Иванов входит в столовую вместе со стариком Николя. Их появление сразу приковывает взгляды: кто-то прерывает разговор на полуслове, кто-то лишь делает вид, что продолжает беседовать, а глаза уже следят за ними. Шёпот тянется вслед, напряжённость ощутимо сгущается. Виктор ловит на себе эти взгляды, понимает, что скрыться от внимания невозможно.

Теперь все в сборе. Фарс можно начинать.

Старик Николя, кряхтя, поднялся на импровизированную трибуну – просто ящик из-под провизии, поставленный в центре столовой. Шум поутих, но не исчез полностью. Его голос сначала бодрый, но слишком долгий, слова тянутся вязко. Он вспоминает времена старика Артура, его комендантство, годы, когда община жила в порядке и согласии. С каждой фразой зал всё больше тонет в тягучей ностальгии. Люди, конечно, любили Артура, уважали его, но речь Николя утомляет даже самых стойких.

Сергей, не выдержав, подаёт ему знак. Короткое движение руки, лёгкий наклон головы. Закругляйся. Николя спохватывается и, облизнув губы, переходит к делу. Он объявляет совет старейшин открытым и обозначает главную повестку: выбор нового председателя совета и коменданта. Два кандидата. Два имени. Он обещает передать временные полномочия достойнейшему из присутствующих.

Дальше, сверившись с уставом, Николя объявляет порядок:

– Ну что, братцы, сестрицы, – начинает Николя, обводя зал усталым, но добрым взглядом. – Пора бы и честь знать. Пора нам решить, кому доверить бразды правления. По старой доброй традиции, дадим слово тем, кого выдвинули. Может, кто и поменяет своё решение, услышав умные речи.

Он говорит это с привычной торжественностью, будто от этих формальных речей зависит судьба колонии. Но в зале никто не верит в эту показную важность. Его взгляд скользит на Сергея, который стоит, непринуждённо опираясь о косяк двери. Сергей, поймав этот взгляд, в ответ лишь едва заметно улыбается – улыбкой человека, который уже знает развязку пьесы и лишь любезно позволяет актёрам доиграть свои роли.

Тишина постепенно сменяется глухим гулом. Несколько старейшин переглядываются и уже думают не о содержании речи, а о том, сколько ещё времени им придётся сидеть. Один из мужчин, устало опустив голову, выпускает тяжёлый вздох, и его будто подхватывают остальные: обстановка в зале становится тяжёлой.

Женщины у правого стола начинают переговариваться между собой, их голоса то вспыхивают чуть громче, то снова опадают в шёпот. Кто-то поправляет платок, кто-то достаёт из кармана кусочек хлеба и отламывает его, словно пытаясь убить время. Молодые специалисты, допущенные на собрание ради соблюдения протокола, ерзают на скамейках, мешают старикам, вызывая раздражение.

Общая картина говорит о том, что исход давно решён. Все присутствующие делают вид, что слушают, но в их взглядах сквозит равнодушие. Голосование будет лишь печатью на давно известном решении. Именно в этой сонной, вязкой тишине слова Виктора звучит особенно резко, ломая привычный порядок:

– Уважаемый совет.

Шум мгновенно стихает. Все поворачиваются к нему. Сергей напрягается, пальцы его рук сжимаются в кулаки, зубы скользят по нижней губе.

– Уважаемые старейшины и кандидаты, – продолжает Виктор, чувствуя, как внимание десятков глаз придавливает к полу, – я понимаю вашу усталость и желание скорее закончить собрание. Но прошу дать мне слово.

Тётушка Лизи встаёт первой.

– Виктор, говори, сынок, только не тяни, прошу тебя. Николя нас и так уже изрядно вогнал в сон, – в её голосе и строгость, и защита. Она обводит взглядом коллег. – Ты ведь консул Республики, и честь иметь такого гостя на нашем собрании. Разве не так, мои дорогие?

Виктор с удивлением наблюдает, как присутствующие одобрительно кивают. Кто-то бормочет: «Конечно, конечно». Но всё это не столько поддержка Виктора, сколько уважение к самой Лизи и непререкаемый авторитет звания «консул», даже здесь, на краю света. Он замечает нервную улыбку Иванова, пытающегося скрыть своё негодование. Виктор читает в его глазах страх – страх того, что что Виктор снова начнёт свою проповедь о мире с «мутными», о милосердии, что выставит его, Сергея, кровожадным солдафоном. И что хуже всего – воспользуется своими полномочиями и наложит вето, сорвав долгожданное назначение.

Консул выходит из угла и приближается к центру зала. Николя с видимым облегчением уступает ему место и поспешно ретируется в сторону.

– Спасибо вам за такую честь, – его голос сначала звучит тихо, и он откашливается, прочищая горло. – Итак, хотел сказать вам спасибо. В первую очередь от лица Республики за стойкость и преданность, несмотря ни на что. За соблюдение традиций и устоев, являющихся неотъемлемой частью общества веками...

– Не томи уже... – мужской голос прерывает его.

– Да простите, я постараюсь быстро, – он снова прокашливается. – Так же хочу поблагодарить вас за радушный приём в вашу, а теперь уже думаю, стоит говорить в нашу общину. Думаю, все прекрасно понимают, чем закончится сегодняшнее голосование, и поэтому хотел бы так же открыто поддержать кандидатуру начальника наших доблестных штурмовиков.

Он видит, как Иванов от неожиданности оторопело моргает, как его взгляд становится растерянным. Он смотрит на Виктора с немым вопросом, пытаясь разгадать подвох.

– Да, думаю, на данный момент нет более подходящей кандидатуры, и вы все это знаете. Так же в связи со сложившейся ситуацией, благодаря которой в ближайшее время у меня нет возможности покинуть эту планету, а также при отсутствии коммуникации с нашей Республикой, хотел официально приостановить свои полномочия консула РККП за невозможностью полноценного их исполнения.

По залу проносится удивлённый вздох. Виктор слышит привычный уже шёпот и чувствует на себе удивлённые взгляды. Он видит, как Сергей напрягается, чувствуя подвох, но не понимая его сути.

– Но, – продолжает Виктор. Это «но» он произнёс с особой весомостью, и зал снова затихает, – я хотел бы и дальше приносить пользу общине и предложить свою кандидатуру на освобождающуюся позицию начальника штурмового отряда колонии.

Теперь он ясно видит, как до Иванова доходит смысл его хитроумного хода. Тот замирает, совершенно не готовый к такому повороту событий. Виктор чувствует, как присутствующие положительно воспринимают его заявление, слышит первые аплодисменты.

– Уверен... – Виктору приходится дождаться тишины, – что на этом посту смогу в полной мере проявить все свои навыки и стать максимально полезным в развитии нашей общей колонии... Нашей общины, – поправляет он себя.

Аплодисменты взрываются с новой силой. Все присутствующие явно выражают поддержку его предложению.

– А теперь предлагаю поскорее перейти к голосованию, хотя уверен, это будет всего лишь формальность.

Он наблюдает, как голосование проходит открыто, по традиции. Как он и предполагал, все пятнадцать старейшин, включая самого Сергея, голосуют за кандидатуру Иванова. Виктор не участвует в голосовании, сохраняя позицию наблюдателя. Теперь уже бывшего консула.

Он слушает, как Николя торжественно объявляет результаты, как поздравляет Иванова с победой, как просит Алекса, отвечающего за информационный отдел, своего рода местное СМИ, объявить новость по радио. Наблюдает, как каждый из присутствующих подходит поздравить Сергея, включая его неудавшегося конкурента.

Виктор видит, как Иванов светится от радости, с упоением принимая поздравления, казалось бы, забыв о негативной для себя стороне этой победы. Но затем старик Николя, сказавший сегодня больше, чем за всё время своего присутствия на советах, подливает масла в огонь.

– Предлагаю, не откладывая в долгий ящик, и проголосовать за назначение нового начальника штурмового отряда, – заявляет он.

Виктор видит, как у Сергея мгновенно портится настроение.

– Думаю, не стоит торопиться с этим... – говорит тот, окружённый старейшинами, чувствуя себя рыбаком, упускающим улов из рук.

– А почему бы и нет, господа? – вмешивается тётушка Лизи. Виктор понимает, что умная женщина видит напряженность между ним и новым комендантом.

– Да, тётушка Лизи права, давайте все сразу решим, – неожиданно подхватывает и доктор Сэмюэль.

– Согласен, чего уже тянуть?

Николя, забывшись, объявляет голосование, но тут же, спохватившись, передаёт слово новому коменданту. Виктор видит, как Иванов, борясь с нежеланием, официально объявляет о повестке голосования и предлагает поднять руки тех, кто голосует «за».

Он внимательно наблюдает, как большинство рук поднимается сразу, но некоторые медлят, будто ожидая команды от Иванова. И видит, как Сергей, понимая, что ситуация патовая, не заставляя себя долго ждать, поднимает руку. После этого все остальные повторяют за ним.

Виктор наконец-то чувствует удовлетворение. Теперь он не только знает, что большинство старейшин ещё не находятся в беспрекословном подчинении у нового коменданта, но и примерно понимает, кто именно составляет его коалицию. Это и была основная цель всего сегодняшнего собрания для него.

Он смотрит, как Сергей, старательно скрывая своё недовольство, натягивает улыбку, обнажая зубы, и объявляет о результатах голосования, поручая Алексу внести и это в протокол и объявить по громкой связи.

Совет официально закрывается, и Виктор знает, что новый комендант не чувствует себя победителем.