15.

– «Виктор, тебе здесь понравилось бы».

Виктор замирает, вглядываясь в полумрак спальни. Рядом, под стеганым одеялом, тихо и ровно дышит Диана. Нет, это определённо не её голос. Голос Тамары был другим – низким, с лёгкой хрипотцой, с тем самым мягким придыханием на согласных, которое он помнит до мельчайших оттенков. Таким голосом она говорила, когда бывала особенно довольна или что-то задумывала.

Мягкий желтоватый свет от коридорной лампы просачивается сквозь щели в неплотно пригнанной двери, отливая на уголках металлического шкафа, собранного им же комода и на полированной поверхности стула, привезённого когда-то с Марса. Тишину нарушает лишь размеренное сопение Дианы и доносящееся из-за двери мерное, знакомое до боли потрескивание перегорающей лампы ДРЛ-250, висящей прямо напротив их комнаты.

Проходя по коридорам бункера, Виктору даже не нужно поднимать голову, чтобы представить эти лампы: матовое стекло, облупившийся цоколь, пыль в решётке. Всё то оборудование, что досталось колонистам от их предков, и которое они, так и не научились производить сами.

«Цик-цик, цик-цик-цик».

Виктор приподнимается, опираясь о локти, затаив дыхание, вслушивается в каждый шорох. Ему кажется, что сквозь привычные ночные звуки бункера – гудение вентиляции и тот самый треск лампы – он может расслышать даже отдалённый стук ножа тётушки Лизы из кухонного блока, где она ни свет ни заря всегда начинает готовить на весь бункер. Но других голосов нет. Ничего, кроме навязчивой тишины, в которой тот голос прозвучал с пугающей чёткостью. Последние остатки сна развеиваются, словно их и не было.

Пролежав вот так, ещё несколько минут, он бесшумно сползает с широкой кровати, которую собственноручно смастерил из двух старых, стараясь не потревожить сон Дианы. Глаза уже полностью привыкают к темноте. Ориентируясь по узкой полосе света под дверью, он выходит в прохладный коридор. Идти далеко он не планирует, но оставаться в комнате и поддаваться нарастающему, иррациональному беспокойству тоже не может.

Он доходит до общей уборной, заходит внутрь и присаживается на холодный пластмассовый унитаз старого образца, вздрагивая от неожиданного контакта с ледяной поверхностью. Мысли несутся вихрем, сталкиваются и опровергают друг друга. Что это было? Мозг, перегруженный стрессом последних недель, нелепой дракой и разговором с Фраем, воспроизводит яркий звуковой фрагмент, тот самый, что он хранил глубже всех и берег, как самое ценное и самое мучительное? Или это отголосок вчерашней браги старика Николя, настоянной на тех самых ягодах с озера? Но он же выпил не так много. Не может же он в самом деле слышать Тамару здесь, за сотни километров от старого города, словно какой-то медиум из довоенных фильмов? Или... может?

А что, если пыльца во время нападения в день приземления не сумела до конца подчинить его тело, но оставила в нём свою частичку, свою сеть? Неужели теперь он способен, как они, на какую-то форму удалённой связи? Но как это работает? Через что? Через мицелий, что ли, как у грибов?

– Тамара, ты слышишь меня? – тихо выдыхает он, и его собственный голос кажется ему хриплым и неузнаваемым в гулкой тишине туалетной кабинки. – Это я, Виктор, – замирает, впиваясь взглядом в тьму перед собой, ловя малейший отзвук в собственной голове, какое-то изменение, ответ. И тут же сгибается, от внезапного жгучего стыда перед самим собой. – Какой ты убогий, Малышев. Ты же окончательно спятил. Кончай это. Иди проспись.

Ему становится неловко перед самим собой. Он встаёт, по привычке нажимает на скрипящую ручку старого сливного бачка и направляется обратно, в свою комнату, мысленно ругая себя за слабость и глупость, пытаясь загнать обратно, на самое дно сознания, эту безумную, невозможную... надежду.

В свой полуденный перерыв Тамара возвращается в комнату. Она сбрасывает лёгкую униформу и подходит к панорамному окну. Солнце в зените заливает пространство, и её обнажённое тело купается в тёплых лучах. Это тепло кажется ей сродни внутреннему свечению. Тому самому, что пульсирует в груди с момента Пробуждения. Внизу, в каньонах улиц, кипит жизнь: сотни людей спешат по делам, объединённые общим ритмом Мыслящего Города. Их движения точны и выверены, словно танец единого организма. Сердце Тамары сжимается от ностальгической боли.

– «Виктор, тебе здесь понравилось бы», – мысленно обращается она к нему, позволяя себе на миг представить, что его сознание всё же вплелось в общую сеть и может услышать её.

Но мысль тут же гаснет, оставляя горький привкус. Она помнит слова Теда: «Слияние возможно лишь при изначальной уязвимости – травме, болезни или посмертном подключении. Здоровый разум отвергает симбиоз». Виктор был слишком цельным, слишком... человечным. Он бы скорее погиб, чем добровольно стал частью этого совершенного коллективного разума.

Солнечные лучи, преломляясь в самоочищающихся стеклопакетах с энергоэффективным напылением, отбрасывают на пол зайчиков, будто сотни золотых нитей плетут узор на полированном карбон-бетоне. В воздухе витает аромат свежезаваренного чая – не синтетического суррогата из бункера, а настоящего, выращенного здесь же, в агрокуполах на террасированных склонах. Город за окном переливается жизнью: биолюминесцентные фасады зданий мерцают мягким светом, а по небу бесшумно скользят транспортные капсулы, оставляя за собой голубоватые следы ионизированного воздуха.

Этот город – воплощение мечты, которую они когда-то лелеяли в тесных бункерах. Вместо убогих пластиковых двухэтажек, собранных из распечатанных панелей – стремительные башни из углеволокна и закалённого стекла, где каждый элемент подчинён идее энергоэффективности и симбиоза с природой. Коридоры улиц пронизывают пространство на двенадцати уровнях, сплетаясь в трёхмерную паутину, где пешеходные дорожки парят над скоростными магистралями. Монорельсовые трассы, вплетённые в конструкцию зданий, не уродуют ландшафт, а дополняют его, словно артерии единого организма.

На окраинах, за прозрачными куполами гидропонных ферм, трудятся автоматоны, не неуклюжие роботы старого образца, а изящные дроиды-симбионты, чьи действия точны и выверены до миллиметра. Они следят за урожаем, который идёт не только в пищу, но и на биосинтез – создание новых материалов, лекарств, даже элементов архитектуры. Каждый житель раз в сезон проходит ротацию, выбирая сферу приложения сил: от программирования квантовых серверов до ухода за гибридными садами. Многие добровольно выбирают сельскохозяйственные смены. Не из нужды, а из солидарности. Чтобы почувствовать связь с теми, кто остался по ту сторону планеты, в сырых бункерах, где до сих пор питаются тушёнкой из довоенных запасов.

И в центре всего этого, находится подземная атомная станция. Сердце города. Один из двух нейтронных двигателей корабля «Атлант-13», принёсшего их сюда. Второй до сих пор работает в старом городе, и их системы управления зеркально связаны через квантовые спутники. Специалисты здесь могут в реальном времени видеть данные с реактора по ту сторону планеты. Как пульс близнеца. И теперь, когда новый город отстроен, всё чаще звучат предложения начать реконструкцию старого. Поднять его из тьмы, превратить в такой же цветущий сад, где не будет места страху и борьбе за выживание.

Тамара делает глубокий вдох. Её пальцы бессознательно касаются холодного стекла. Где-то там, за тысячу километров, в пыльных коридорах бункера, он... Виктор. Его лицо встаёт перед ней с мучительной чёткостью. Что бы он сказал, увидев всё это? Презрительно усмехнулся? Назвал предательством? Или возможно... скорее всего задумался бы? Она сжимает веки, пытаясь выдавить образ. Нет. Её желание, лишь побег от одиночества, попытка заполнить пустоту, что осталась после разрыва. Он никогда не станет частью этого мира. И это самая горькая правда из всех.

Никто, кроме Касыма, не знал, как сильно Фрай боится темноты. С уходом самого близкого человека этот страх стал почти невыносимым. Отбой давно пробил, и все ребята в казарме уже спят, но Фрай, забившись под одеяло, не может сомкнуть глаз. В кромешной тьме страх становится осязаемым, как и тяжёлое, липкое покрывало, что сдавливает грудь и не даёт дышать. Страх – удивительное чувство. Могущественное и необъяснимое. Им управляет воображение, которое раздувает его до чудовищных масштабов от малейшего шороха.

Звуки вентиляции, завывающие где-то в глубине помещения, кажется, разрывают тишину зловещими шёпотами, готовыми вот-вот материализоваться в настоящих монстров.

Сейчас, в полной темноте, его воображение играет с ним особенно злую шутку. Лёгкий шум воды, лениво текущей по трубам за стеной, превращается в яростный рёв чудовищ, что рвутся к нему, чтобы утащить в свои подземные норы и там растерзать.

«Пш-ш-ш-ш...»

Фрай чувствует, как его собственное дыхание сбивается, становится частым и поверхностным. Тени на стенах пляшут, складываясь в когтистые лапы и оскаленные пасти. Ровное сопение Данила, спящего на соседней кровати, кажется ему теперь мерзким хрипом твари, что притаилась и ждёт, чтобы схватить его за ногу и стащить вниз, под койку.

«Ф-р ф-р ф-ррр».

Фрай, сжав колени руками до боли, пытается создать себе кокон из одеяла, спрятаться с головой, но страх не отступает. Он зажмуривается, изо всех сил стараясь вызвать в памяти образ защитника Касыма. Его спокойное лицо, твёрдые руки, всегда находившие плечо Фрая в темноте, низкий голос, говоривший: «Всё нормуль, малыш. Я тут». Если бы Касым был сейчас здесь, на соседней кровати или хотя бы в соседней казарме, страхи точно отступили бы, стали бы управляемыми. Но его нет. И Фрай чувствует себя абсолютно, животно беззащитным.

Худшей пыткой становятся мысли о том, что мутные могли просто бросить тело Касыма посреди улицы, и что оно лежит сейчас под холодным снегом. Он представляет себе окровавленный, обезображенный труп любимого, забытый и никому не нужный, и эта картина терзает его душу куда сильнее, чем любые выдуманные монстры.

Те самые чудовища из-под кровати и из труб внезапно отступают, побеждённые куда более страшной, реальной болью. Фрай снова и снова прокручивает в голове тот ужасный день, не может простить себе тот неудачный, панический прыжок из окна. Когда он разодрал ногу осколком разбитого стекла. Его пальцы невольно нащупывают шрам на ноге. Это уродливое, грубое напоминание о боли, страхе и собственном провале.

Алкогольное забытье вечера окончательно рассеялось, оставив лишь горькую ясность и обнажённые нервы. Ветер в вентиляции на мгновение затихает, и в этой внезапной тишине страх достигает своего пика. Измученный, истощённый до предела, Фрай незаметно для самого себя проваливается в короткий, тревожный сон, даже не осознавая, как это наконец произошло.

Ночной ветер пробирается сквозь разрывы в старой кожаной куртке Фрая, и своими обледеневшими пальцами скользит по спине, заставляя тело судорожно содрогаться. Он подходит к заброшенной дороге, затерянной среди призрачных очертаний колониальных домов – этих пластиковых саркофагов, наполовину утопленных в снегу. Тишину разрывает лишь хруст снега под его тяжелыми ботинками, и этот звук кажется зловещим предвестником беды. Страх плетётся за ним по пятам, а каждый шорох и вой ветра, напоминающий чей-то шёпот, заставляют сердце сжиматься.

Фонарь в его дрожащей руке яростно разрывает тьму старого города, выхватывая из мрака островки снега, искрящиеся под лучом. Свет скользит по нетронутой белизне перекрёстка, затем по стенам зданий, которые, словно живые тени, поглощают его, не оставляя и следа. И вдруг луч фонаря наливается густым кровавым оттенком, заливая всё вокруг багровым свечением. Тени зданий вытягиваются, превращаясь в уродливые, зловещие фигуры. Мир тонет в крови, и Фрай чувствует, как дыхание перехватывает от накатывающей волны ужаса.

Он оборачивается, пытаясь вспомнить поворот к больничной площади, на которую собирается в поисках Касыма. Поднимает руку и взгляд натыкается на тёмную, запёкшуюся кровь на пальцах.

«Почему? Что это?!» – проносится в голове.

В ужасе он смотрит на фонарь и видит, что стекло и корпус тоже замазаны липкой, тёмной жидкостью.

«Откуда? Это не моя... не может быть...»

Внутренняя паника нарастает, сердце колотится так бешено, что вот-вот вырвется из груди. Надо успокоиться... но как?

Фрай поднимает глаза и с ужасом осознаёт: он уже стоит прямо перед той самой больницей. На веки проклятым местом, за забором которого и убили Касыма. Этот забор... они были там.

«Но почему?.. Как я здесь?..»

Площадь перед больницей залита алым снегом, и граница между реальностью и кошмаром окончательно стирается. В центре, под неестественным багровым покровом, темнеет силуэт. Что-то.

Или кто-то.

«Это он?..»

Пытаясь побороть оцепенение, Фрай делает рывок вперёд, но ноги становятся ватными, непослушными. Каждый шаг даётся с мучительным ощущением, будто он пробивается сквозь густую, вязкую кашу.

«Давай, двигайся! Ещё шаг... ещё один...»

Внезапно он падает на колени, и алый от крови снег, такой обжигающе холодный, липкий, пахнущий медью и сталью, с жадностью затягивает его, тянет вниз, в свою багровую пучину.

Теперь, по пояс погружённый в кровавую хлябь, Фрай ощущает, как собственный страх перерастает в слепую, всепоглощающую панику. Он из последних сил пытается вырваться, но ноги увязают всё глубже.

«Это конец... я не смогу...»

И из его горла вырывается надрывный, животный крик, разрывающий тишину и глотку в кровавую хрипоту:

– Ка-а-а-а-а-а-а-с-ы-ы-ы-ы-м! Н-е-е-е-е-е-е-е-ет!

Но крик тонет в безразличном мраке. Поглощается воем ветра. Растворяется среди зданий. Жуткая реальность, даже не шелохнулась в ответ. Ночная тьма смыкается над ним, утягивая в свою бездну. Забирая туда, где не осталось ничего, кроме всепоглощающего страха, леденящего отчаяния и зловещей, абсолютной тишины, в которой и сам заброшенный город утопает.