Глава 26. Весна ступает под хор свечей

«Когда Линнея дарует цветы, все уста славят свет из высоты.»
Из праздничного канта Рождества Линнеи

Город раскрылся дивным бутоном так же резко и неожиданно, когда Лисандр увидел его впервые с вершины лесного холма. Сент-Эйлитс в этот раз казался еще помпезнее и грандиознее, чем в тот октябрьский день. Но в этом торжестве таилось нечто иное. Нечто тревожащее дух, заставляющее сердце трепетать, но не от радости, а от страха.

Лисандр наблюдал за всем из укромного оконца Белтар-Хейвена, затерявшегося среди примитивных деревянных построек столицы. Сидя неподвижно, он мог бы сойти за статую. Взору открывалась предпраздничная суета — приготовления к самому главному дню в этом году, Рождеству Линнеи. И лорд пытался подготовиться к нему пусть и не украшениями, а сердцем, но сердце после всего, что случилось, было не готово отмечать такой праздник.

Ветер, гулявший меж переулков, приносил не холод, а дивный аромат долгожданных цветов: свежесорванные, чуть влажные после утренней росы священные бутоны. Как гласил обычай, их развешивали и ставили кто-куда: ирисы тянулись вверх вытянутыми лентами, фиалки сверкали густым фиолетом, врезаясь в память прохожих томным, бархатистым шлейфом. Лепестки роз лежали под их ногами, словно шептали: это таинство перед великим днем — в канун Рождества Линнеи следует лишь готовиться к нему, а если и вести разговоры, то только тихо, под розой. А мягкая дорожка из лепестков дивного, но колючего цветка, должна послужить тропой, по которой Единая ступит с первыми лучами майского солнца.

Но за этой красотой угадывалось нечто еще.

Люди привязывали белоснежные ленты к столбам, поправляли цветы, ставили их на подоконники, украшали свечные фонари — но делали это взвинчено, поспешно, резко. Словно за ними кто-то стоял и торопил. Лисандр ловил на лицах горожан улыбки, но никак не мог отделаться от мысли: даже они понимают, что вслед за праздником наступает что-то темное.

Инквизиторы расхаживали по улицам ровными шагами. Их поступь доходила даже до пристанища Ковена. Глухая, тяжелая, она казалась ударами церковного колокола, застревающего в разуме. За перекрестками стояла стража, следя, чтобы ни один огонь не зажгли раньше времени, чтобы никто не сплел неправильный венок, чтобы ни один намек на Белтейн не проскользнул в воздухе.

И все же воздух хранил этот намек.