XVI

Сознание возвращалось к Шарлотте медленно, волнами, каждая из которых приносила новый неприятный сюрприз. Сначала - тупая, пульсирующая боль в висках, знакомый груз похмелья. Потом - сухость во рту, словно её горло выстлано ватой. Она неохотно открыла глаза, щурясь от слабого утреннего света, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые шторы. Комната плыла.

Она потянулась, намереваясь перевернуться на другой бок, и её рука наткнулась на что-то теплое и мягкое. Не одеяло. Человеческое тело. Её пальцы скользнули по обнаженному плечу, почувствовали гладкость кожи, тонкую бретельку.

В голове, затуманенной вчерашним алкоголем, щёлкнул первый, примитивный вывод: рядом лежит девушка. Ледяная волна паники, острее любой головной боли, пронзила её с ног до головы. Адреналин выжег остатки сна. Мысли понеслись вскачь, хаотичные и ужасные. Что я натворила? С кем? Когда? Как она тут оказалась? Я что... я стала... Слово лесбиянка всплыло в сознании пугающе четко, окрашенное не осуждением, а чистейшим ужасом от собственного провала в память. Она не помнила ничего. Последние обрывки - смех в клубе, огни, вкус шампанского, а потом - пустота.

Дрожащей рукой она осторожно, как сапер мину, дотронулась до спящей фигуры, чтобы понять масштаб катастрофы. Пальцы коснулись шелковистых, прямых волос, непривычно светлых...

В этот момент фигура под одеялом пошевелилась, мычнула что-то неразборчивое, спросонья: «М-м-м... Шар? Ты чего? Ещё ночь...» - и повернулась.

Шарлотта увидела лицо. Острые скулы, знакомый прищур голубых глаз, полуоткрытые накрашенные губы. Челси. Её подруга. Та самая, с которой они вчера...

И тут память, как прорвавшаяся плотина, хлынула обратно. Не пьяная оргия, а радостные объятия в холле. Смех. Разговоры до хрипоты. Решение оставить её жить здесь. Притащенные чемоданы. Совместная поездка в клуб. Не грех, а счастье.

Облегчение было таким всепоглощающим, что у неё подкосились ноги. С глухим стуком она соскользнула с высокой кровати и приземлилась на ковёр, мягко, но неловко. Она сидела на полу, обхватив голову руками, слушая, как бешено стучит её сердце, и давилась смехом, который прорывался сквозь остатки паники. Это был смех истеричный, очищающий, смесь стыда, ужаса и дикого, животного облегчения.