Падение, Часть 23

Он сказал «останься». Он произнес это как приказ, последний и непререкаемый, брошенный через плечо на пороге катастрофы. Я осталась. Я смотрела, как дверь кабинета закрывается за его спиной, унося с собой хрупкую иллюзию контроля. Звук его шагов в коридоре затих, растворившись в привычном гуле офиса, который вдруг стал невыносимо фальшивым.

Я осталась. Наедине с планшетом. На экране застыло изображение мученичества: Нико, его изуродованное болью и гневом лицо, и эти неумолимые, алые цифры, пожирающие секунды. 23:18... 23:17... если я правильно считаю и он кинул видео во время...Каждая секунда было ударом молотка по наковальне моего рассудка. «Координируй, если что-то пойдёт не так», — сказал он. Но что я могла координировать? Я была одна. Вся его команда, весь его мир, был там, в ловушке, расставленной «Пауком».

Я сидела за его столом, в его кресле, чувствуя запах его кожи и кофе, и смотрела, как отсчитывается время жизни человека, который стал для меня...чем-то большим, чем союзник. Нико был тихой скалой, непоколебимой преданностью в этом хаосе. И Габриэль...Габриэль шёл на верную смерть. «У меня есть план». Ложь. Отчаянная, красивая ложь, которую он бросил мне, чтобы удержать на месте. План был один: пожертвовать собой, чтобы спасти друга и попытаться прихватить с собой врага.

18:04...18:03...

Тиканье часов было громче моего сердцебиения. Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь заглушить рёв инстинкта, который вопил внутри, требовал действия, любого, лишь бы не этого паралича. «Останься». Приказ. Но я больше не была солдатом, слепо следующим приказам. Я была... чем-то другим. Чем-то, что он сам создал, освободив от цепей старой системы. Чем-то, что не могло просто сидеть и смотреть.

14:22...

Я вскочила. Столкнула кресло. Планшет упал на стол. Мне было плевать. «Координируй». Ладно. Я буду координировать. Но не отсюда.

Я выбежала из кабинета, пронеслась мимо удивлённых лиц сотрудников, не отвечая на вопросы. Defender ждал внизу. Я влетела в него, завела, и через секунду мы уже рвали асфальт, вырываясь в поток машин.

Я припарковалась за углом, втиснув Defender в узкий проулок. Из бардачка достала мощный полевой бинокль с ночным видением и лазерным дальномером — один из «подарков», которые он оставлял для меня в машине. На мне была всё та же тёмная, удобная одежда. Я бежала, не чувствуя ног, к пожарной лестнице на заднем фасаде одного из зданий, выходившего прямо на площадь перед нашим офисом. Пять этажей вверх. Дыхание рвалось из горла, мышцы горели, но адреналин гнал меня вперёд, как поршень.

Я выскочила на плоскую, заваленную мусором крышу. Ветер встретил меня, холодный и резкий. И вид... вид открылся сокрушительный.

Площадь внизу была неестественно пуста для этого часа. Полицейские кордоны перекрыли её по периметру. В центре, у парадного входа в стеклянную громаду «Vargas Capital», на фоне огромного фонтана, была разыграна последняя сцена нашего кошмара.

Я прильнула к биноклю, мой мир сузился до круга увеличения. Каждая деталь врезалась в сознание с леденящей чёткостью.

Габриэль. Он уже был там. Стоял на коленях перед Нико, его пальцы летали над поясом смертника. Это была не примитивная самоделка. Через бинокль я видела ужасающую сложность: несколько взаимосвязанных блоков, паутина разноцветных проводов, ведущих к трём, нет, к четырём отдельным таймерам, отсчитывающим с небольшой разницей. 06:17...06:16...И на основном: 05:44...Это была не взрывчатка. Это был инженерный кошмар, головоломка, созданная сумасшедшим гением, чтобы мучить, а не просто убить.

Лицо Габриэля было сосредоточено до болезненности. Ни тени страха, только чистая, яростная концентрация. Его губы шевелились — он что-то говорил Нико. Тот, даже в своём состоянии, кивал, пытаясь помочь взглядом.

И тут движение у парадных дверей. Они были чуть приоткрыты, и оттуда, из темноты вестибюля, вышел он. Аластер Кроу. Не прячась, не скрываясь. В руке у него была не кнопка, а рация. Он шёл медленно, почти прогулочным шагом, как режиссёр, выходящий на поклон после премьеры.

Габриэль поднял голову. Их взгляды встретились через площадь. Даже на таком расстоянии я почувствовала ток ненависти, ударивший между ними. Кроу что-то сказал в рацию. 

И тогда Габриэль крикнул. Не мне. Нико. Одно слово, рождённое внезапным озарением, вырвавшееся с силой, способной перекрыть вой начинающегося ветра и гул города:

— ВОДА!

И он действовал. Не закончив разминирование, не перерезав ни одного провода, он вскочил, обхватил Нико вместе со стулом и, собрав всю свою нечеловеческую силу, швырнул его. Прямо в чашу огромного фонтана, что бурлил в трёх метрах.

В тот же миг он развернулся и бросился на Кроу. Не побежал. Бросился, как ястреб, выпущенный из клетки, вся его ярость, всё его отчаяние сконцентрировались в этом рывке.

И мир взорвался.

Но не так, как я ожидала. Не один оглушительный грохот.

Сначала — серия приглушённых, хлопающих взрывов внутри здания «Vargas Capital». Один за другим, с интервалом в секунду, вспыхивали окна на третьем, пятом, седьмом этажах. Оранжевые языки пламени вырвались наружу, стекла посыпались дождём осколков, застилая площадь блестящей смертельной пеленой. Диверсионные заряды. «Стерилизация».

А потом — главный удар. Он пришёл оттуда, где они только что стояли. От самого входа. Мощнейший, направленный взрыв, который не разметал всё вокруг, а сконцентрировал свою ярость в эпицентре. Огненный шар, ярко-белый в центре и кроваво-оранжевый по краям, вырвался из-под земли, поглотив пространство, где секунду назад были Габриэль и Кроу. Он поднялся, как гриб, ударив по барабанным перепонкам даже на моём расстоянии глухим, всесокрушающим «БУУММ».

Ударная волна, видимая как рябь в воздухе, прокатилась по площади. Все стёкла в радиусе — витрины, фары машин, окна нижних этажей — вылетели одним махом, звонким, хрустальным ливнем. Козырёк парадного входа, массивная бетонная конструкция, содрогнулся, дал трещину и рухнул вниз, в самый эпицентр огня и дыма.

Я стояла на крыше, вцепившись в бинокль, и не могла дышать. Я видела, как тёмная, обгоревшая фигура в плаще, Кроу, была отброшена взрывной волной, как тряпичная кукла, и шлёпнулась на мостовую метрах в пятнадцати, безжизненно и неестественно.

А вторая фигура...Габриэль...Он был ближе к эпицентру. Он не был отброшен. Он...исчез. Его поглотил тот самый огненный шар, а затем накрыла лавина обрушивающегося бетона и металла с козырька. Я видела, как груда обломков накрыла то место, где он должен был быть.

И в этот момент хлынул дождь. Не просто дождь, а ливень, как будто небеса разверзлись, чтобы потушить ад, который мы сами разожгли. Вода хлестала по моему лицу, смешиваясь с чем-то солёным и горячим на моих щеках. Я не могла оторвать взгляд от этой груды камней, из которой валил чёрный дым, смешиваясь с дождём в призрачные столбы.

Прошло несколько минут. Парализованных, бесконечных минут, пока дождь гасил самые ярые языки пламени. Потом завыли сирены. Десятки сирен. Полиция, скорая, пожарные — они ворвались на площадь, как муравьи в разрушенный муравейник.

Я не помню, как спустилась с крыши. Я бежала по лестнице, спотыкаясь. Я вырвалась на улицу и помчалась к кордонам. Во мне не было ничего, кроме одной мысли: туда. Какой-то полицейский попытался остановить меня, я что-то кричала, вырвалась, проскользнула под лентой. Я бежала по мокрому асфальту, усеянному осколками стекла, которые хрустели под ботинками.

Я увидела Нико. Его вытаскивали из фонтана, уже без стула, пояс все ещё на нём, но таймеры потухли. Вода, видимо, сделала своё дело, вызвав короткое замыкание или просто остановив механику. Его клали на носилки. Голова была в крови, но глаза были открыты, и он смотрел в небо, его грудь судорожно вздымалась. Жив. Он был жив.

А потом мой взгляд упал туда, откуда шёл дым. К груде обломков у входа. Пожарные растаскивали бетонные плиты. И там...там, из-под одной из них, торчала рука. Рука в обгоревшем, почти сгоревшем рукаве чёрного костюма. Пальцы были неестественно вывернуты, кожа чёрная и пузырящаяся. Дождь стекал по ней, смешиваясь с водой в луже у обломков...водой, которая была не просто водой. Она была тёмно-красной, почти чёрной. Лужа крови. Огромная, разбавленная дождём, но не смываемая.

Всё внутри меня остановилось. Сердце. Дыхание. Мысли. Мир потерял цвет, звук, смысл. Он свернулся в одну точку — в эту руку и в эту лужу.

Я не закричала. Из моего горла вырвался звук, которого я никогда раньше не слышала, — низкий, хриплый, животный стон, полный такой абсолютной, вселенской боли, что даже шум спасательных работ на секунду смолк в моём восприятии. Мои ноги перестали слушаться. Они подкосились, и я рухнула на колени в лужу ледяной воды, не чувствуя холода.

«Нет». Это не мысль. Это молитва отчаяния. «Нет. Нет. Нет».

Я таращилась на эту руку, и мой мозг, отчаянно цеплявшийся за последние крупицы надежды, начал выдавать спасительные бредни: «Это не он. Это кто-то другой. Охранник. Наёмник. Не он».

Но потом я увидела. На безымянном пальце этой обугленной, ужасной руки блеснуло что-то. Сквозь копоть и кровь. Простой, массивный платиновый ободок. Без украшений. Почти аскетичный. Я видела его тысячу раз. Видела, когда он сжимал руль, когда поправлял галстук, когда его пальцы лежали на моей коже. Его кольцо.

Мир не просто свернулся. Он рассыпался в прах. Всё, что было — борьба, доверие, ярость, тихие ужины, его смех на кухне, его стальные глаза, смягчавшиеся лишь для меня, — всё это было погребено под этой грудой бетона, смешано с этой чёрной кровью в луже.

«Не может быть. Не он. Не ОН».

Но это был он. Это было то самое, последнее, неоспоримое доказательство, от которого нельзя было убежать. Его кольцо на мёртвой руке. Его конец.

Всё кончено.

Я сидела на коленях под ледяным ливнем, смотря на это, и внутри меня не осталось ничего. Ни боли. Ни страха. Ни ярости. Была только пустота. Чёрная, бездонная, холодная пустота, в которой навсегда погас последний источник света. И дождь лил, смывая кровь, но не трогая пустоту в моей душе.

Время после взрыва превратилось в тягучую, беззвучную агонию. Я не помню, как меня оттащили от того места. Кажется, какая-то женщина-полицейский, увидев моё лицо и поняв, что я не просто зевака, мягко, но настойчиво увела меня за кордоны. Я не сопротивлялась. Я была пустой скорлупой. Меня отвели в импровизированный медпункт, но я отмахнулась от попыток осмотреть меня. Я просто сидела на краю борта машины скорой, уставившись в одну точку на мокром асфальте, где капли дождя смешивались с радужными разводами мазута и, как мне казалось, всё той же крови.

Затем была больница. Скорая привезла тела. Одно тело в чёрном мешке и два живых — Нико и Габриэль. Их сразу повезли в операционную. Я нашла пустой, линолеумный коридор возле реанимационной хирургии и села на холодный пластиковый стул. Я сидела там часами. Не спала. Не ела. Не пила. Просто сидела, глядя на полосы света от флуоресцентных ламп на блестящем полу. Внутри была та же ледяная пустота. Она заглушала всё — даже страх, даже надежду. Было только ожидание. Приговор, который должны были вынести.

Я не знала, в какой операционной был Габриэль. Не знала, жив ли он вообще. То, что я видела...Но они повезли его. Значит, была хоть искра. Искра, за которую мой онемевший разум цеплялся, как утопающий за соломинку.

Сначала вышел врач от Нико. Мужчина лет пятидесяти, с усталым, но профессионально-спокойным лицом. Он огляделся и, увидев меня — единственное живое существо в этом безлюдном коридоре в три часа ночи, — подошёл.

— Вы с ним? — спросил он тихо.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Он выжил, — сказал врач, и в его голосе прозвучало неподдельное облегчение. — Чудом. Взрывная волна, осколки...Множественные переломы, внутренние кровотечения. Мы всё купировали. Но мозг...Он в искусственной коме. Чтобы дать ему время, снизить отёк. Прогноз...осторожный. Но шанс есть. Сильный мужчина.

«Сильный мужчина». Да. Нико был скалой. Скалы выдерживали многое. Слезы, горячие и неожиданные, подступили к горлу, но я их подавила. Слёзы были для слабых. А мне нужно было быть сильной. Хотя бы пока.

— Спасибо, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим.

— Его переведут в палату интенсивной терапии через несколько часов. Вы можете его увидеть, но он...не будет в сознании.

Я снова кивнула. Информация откладывалась где-то на периферии сознания. Главное — он жив. Один из них жив. Это была первая, крошечная трещина в ледяном панцире пустоты. В ней теплился слабый огонёк облегчения. И тут же, как тень, нарастала новая, более страшная тяжесть ожидания. Если Нико, находившийся дальше от эпицентра и брошенный в воду, был в таком состоянии...то что с тем, кто принял удар на себя?

Я снова погрузилась в оцепенение, но теперь в нём была примесь мучительного, тошнотворного волнения. Каждый раз, когда дверь в операционный блок приоткрывалась, я вздрагивала всем телом, впиваясь взглядом в появлявшегося медика. Часы текли. Четыре. Пять. Шесть утра. За окном ночная тьма начала сереть, разбавляться грязным светом лондонского рассвета.

Наконец, из той двери, куда увезли второе тело, вышел другой врач. Хирург. Его халат был чист, но лицо...лицо было не просто усталым. Оно было пепельным, со следом глубокой, личной усталости, которая приходит не от недосыпа, а от проигранной битвы. Его глаза, обведённые тёмными кругами, медленно обошли пустой коридор и остановились на мне. Он подошёл. Не спеша. Каждый его шаг отдавался в моей груди глухим ударом.

Я поднялась. Ноги были ватными. Я смотрела ему прямо в лицо, пытаясь прочесть ответ раньше слов. И я прочла. В опущенных уголках его губ. В скорбной тяжести его взгляда. В том, как он слегка покачал головой, ещё не начав говорить.

— Мисс... — он начал, голос у него был тихий, уставший. — Я доктор Эверард. Мы...мы сделали всё, что было в человеческих силах. Больше, чем всё. Обширные ожоги третьей степени, множественные проникающие осколочные ранения грудной клетки и брюшной полости, разрывы внутренних органов, черепно-мозговая травма несовместимая... — Он сделал паузу, глотнул, и его собственный голос дрогнул. — Кровопотеря была катастрофической ещё до того, как он попал к нам. Его сердце остановилось на столе дважды. Мы возвращали. Второй раз...вернуть не удалось. Я...приношу свои глубочайшие соболезнования. Он не страдал. В конце.

Он говорил ещё что-то — протокольные фразы о свидетельстве о смерти, оформлении, о том, что тело...Но я не слышала. Звуки мира заглушил нарастающий, оглушительный гул в ушах. Слово «остановилось» отдалось в пустоте внутри таким ледяным, окончательным эхом, что всё остальное стало белым шумом.

«Не страдал». Ложь. Он всегда страдал. Внутри. В тишине. И теперь эта тишина стала абсолютной.

Я не знаю, что сказала врачу. Кажется, кивнула. Он что-то положил мне в руку — визитку, какие-то бумаги. Я сжала их, не глядя. Он ещё немного постоял, потом, с безмолвным сочувственным наклоном головы, ушёл.

Я осталась одна. В опустевшем, ярко освещённом больничном коридоре, где пахло антисептиком и смертью. Пустота внутри больше не была тихой. Её начала заполнять Боль. Не острая, режущая, а тупая, всесокрушающая, как движущаяся плита гранита. Она накатывала волнами, сминая всё на своём пути — мысли, чувства, дыхание. Она давила на грудную клетку изнутри, заставляя сердце биться с дикой, неправильной болью. «Остановилось», — эхом отозвалось в такт.

Я не плакала. Слёзы казались слишком мелкой, слишком человеческой реакцией для того, что случилось. Мир не просто осиротел. Он лишился оси, вокруг которой вращался. Всё потеряло смысл, цвет, вес. Я вышла из больницы на рассвете, который был не розовым и не золотым, а грязно-серым, как пепел. Дождь уже кончился, но воздух был сырым и холодным.

Defender ждал на парковке. Я села за руль, положила руки на толстый обод. Они дрожали. Здесь пахло им. Сильнее, чем когда-либо. Кожей, деревом, его одеколоном. Это был его мир, его пространство, которое он доверил мне. А теперь это была металлическая гробница на колёсах, набитая призраками.

Я завела двигатель. Рёв, который раньше давал силу, теперь звучал как стон раненого зверя. Я поехала по пустынным утренним улицам. Светофоры мигали жёлтым. На одном перекрёстке я остановилась на красный. И просто сидела. Смотрела на пустую перекрёстную полосу перед собой, на серый асфальт, по которому струились последние потоки дождевой воды.

И тогда они пошли. Слёзы. Не рыдания, не истерика. Тихие, беззвучные, горячие потоки, которые текли по щекам, капали на мою куртку, на руки, сжимавшие руль. Я не пыталась их остановить. Во мне не было на это сил. Я просто сидела и смотрела в никуда, позволяя этой солёной боли вымывать хоть часть той каменной тяжести из груди.

Я не слышала первого, вежливого гудка. Потом гудок стал настойчивее, раздражённее. Я машинально посмотрела в зеркало. За мной стоял какой-то парень в спортивной машине. Он уже открывал дверь, собираясь подойти. Я медленно, будто сквозь воду, опустила стекло.

— Эй, ты вообще ехать собралась, или... — начал он грубо, но, заглянув мне в лицо, замолчал. Он увидел мои заплаканные, пустые глаза, размытый макияж, абсолютную, бездонную потерянность, которую нельзя было сыграть. Его собственное лицо, раздражённое и наглое, вдруг сникло, смягчилось замешательством и даже испугом.
— Ох...Извините, — пробормотал он. — Я...ничего. Не торопитесь.

Он быстро вернулся в свою машину. Светофор давно сменился на зелёный. Я тронулась, и он не сигналил больше, терпеливо следуя за мной на почтительной дистанции.

День прошёл в тумане. На следующий, после бессонной ночи, я поехала в морг. Это нужно было сделать. Увидеть. Отрицать было бесполезно. Меня проводили в холодное, стерильное помещение. На столе под простынёй лежало тело.

Санитар откинул ткань. И...это был он. И не он. Лицо...удивительно сохранившееся, если не считать бледности воска и нескольких мелких ссадин на скуле. Те же резкие черты, тот же решительный подбородок, те же губы, сжатые в знакомую тонкую линию. Но не было жизни. Не было той магнитной, опасной энергии, что исходила от него даже в покое. Не было глубины в закрытых глазах. Это была безупречная, страшная копия. Скульптура из плоти и кости, лишённая души. Я смотрела на знакомые шрамы на его руках, на ту самую форму ключиц, на которую я так часто смотрела украдкой. И снова эта тупая, давящая боль сжимала горло. Я не прикоснулась к нему. Боялась, что холод его кожи останется со мной навсегда. Я просто стояла, сглатывая комок, который не желал проходить, пока санитар с сочувственным взглядом снова не накрыл лицо белой тканью.

Оформление документов, похороны...Всё это легло на меня. У него не было близких здесь. Мать в Лиссабоне...я сообщу ей позже. Лично. По телефону такое не говорят. Это будет ещё одна рана, которую мне придётся нанести. Но не сейчас.

Я не помню, как выбирала гроб, одежду для него, договаривалась о кремации (он как-то обронил раз, что не хочет лежать в земле). Я действовала на автопилоте, подписывая бумаги, отвечая на вопросы похоронного агента моносложными «да» или «нет». Мир вокруг действительно стал серым. Все цвета потускнели, звуки приглушились, как будто кто-то вывернул регулятор контрастности жизни на минимум. Еда не имела вкуса, сон не приносил отдыха. Когда я закрывала глаза, я видела не его живым — я видела это восковое лицо на мраморном столе. И просыпалась с тем же ледяным камнем на душе.

Боль была не острым ножом, а хронической, изнуряющей болезнью. Она жила в каждом вздохе, в каждом воспоминании, которое всплывало с нестерпимой чёткостью: его улыбка на кухне, его рука на моей, его ярость в музее, его голос в трубке.

Я потеряла не просто союзника. Не просто человека, которому доверяла. Я потеряла свою систему координат в этом хаотичном, жестоком мире. Он был тем, кто видел настоящую меня и не отшатнулся. Тем, кто был готов сжечь всё дотла ради...ради чего? Ради меня? Ради своей чести? Теперь это не имело значения. Его не было. И вместе с ним умерла и та часть меня, что только начинала оживать, оттаивать, верить, что в этой тьме может быть что-то большее, чем одиночество и месть.

Теперь оставалась только месть. Но даже она казалась бессмысленной, потому что тот, на ком она должна была сосредоточиться, уже был мёртв. «Паук» сгорел. А я осталась одна в опустевшей паутине, с невыносимой тяжестью утраты и серым, беззвучным миром вокруг.

Похороны прошли под низким, свинцовым небом, которое разрывали редкие, острые капли дождя. Лето, солнечное и тёплое всего несколько дней назад, будто отступило, скрываясь от тяжести происходящего. Небольшое, ухоженное кладбище в пригороде. Место я выбрала машинально — подальше от центра, подальше от глаз.

Людей пришло больше, чем я ожидала. Не толпа, но значительное количество. Лица из того мира, в котором он вращался. Деловые партнёры с безупречными масками скорби, парочка политиков, чьи имена я узнавала с новостных лент, несколько суровых мужчин, чья осанка кричала «прошлая служба». Были и люди из офиса. Софи, с покрасневшим носом и искренне растерянным видом. Эмма, сжавшая в руках сумку и что-то шептавшая про себя.

Я стояла в стороне, не в первом ряду, прислонившись к стволу старого дерева. На мне было простое чёрное платье, которое я купила где-то по дороге. Я не плакала. Слёз больше не было. Они высохли, оставив после себя только сухую, растрескавшуюся пустыню внутри. Моё лицо, должно быть, было ужасным — бледным, с огромными тёмными кругами под глазами, с таким пустым, остекленевшим взглядом, что Софи, рискнувшая подойти и что-то прошептать про «силу» и «наше горе», отшатнулась, испуганная. Эмма попыталась взять меня за руку, но её прикосновение было как удар током — чужим, невыносимым. Я отдернула руку, даже не глядя на неё. Они не понимали. Никто не понимал. Это было не «наше» горе. Это было моё личное, выжженное плато, куда не ступала нога постороннего.

Священник говорил какие-то общие, ничего не значащие слова о «сильной личности», «неожиданном уходе», «царствии небесном». Я не слушала. Я смотрела на гроб из тёмного полированного дерева. Он казался таким маленьким. Неужели в нём поместилось всё то, что было им? Вся его сила, его ярость, его холодный ум, его редкие, обжигающие улыбки? Это казалось абсурдом. Математической ошибкой вселенной.

Когда гроб начали опускать в сырую, пахнущую глиной яму, кто-то рядом тихо всхлипнул. Я лишь стиснула челюсти. Каждый скрип лебёдки, каждый шорох земли, падающей на крышку, вбивал в сознание один и тот же, окончательный факт: его нет. Его больше никогда не будет. Не будет его шагов в коридоре, запаха его кофе по утрам, его тяжёлого взгляда через стол. Не будет ни войны, ни перемирия. Ничего.

Я не дождалась конца. Не дождалась, когда все подойдут бросить горсть земли, сказать последнее «прощай». Когда священник произнёс последнее «аминь», я уже разворачивалась и шла прочь, по мокрой от дождя гравийной дорожке, оставляя позади кучку чёрных зонтов и приглушённые голоса. За спиной я чувствовала взгляды — недоумённые, осуждающие, сочувствующие. Мне было всё равно.

Я села в Defender, но ехать домой, в ту пустую квартиру, которая теперь казалась склепом, не могла. Я поехала в центр, нашла тот самый закрытый винный магазин, где он иногда покупал что-то особенное. Купила бутылку односолодового виски с острова Айла. Того самого, что он пил довольно часто. Бутылка была тяжёлой и холодной в руке.

Я оставила машину на пустынной улице и пошла пешком. Дождь к тому времени почти прекратился, оставив после себя лишь мокрый блеск асфальта и тяжёлую, влажную прохладу в воздухе. Я шла, не разбирая дороги, просто двигалась вперёд, прижимая к груди бутылку, как единственный якорь в этом абсолютном хаосе.

Мысли были тягучими, беспорядочными. Я вспоминала его голос: «Ты — моя система». А что теперь было моей системой? Руины. Пепел. Я думала о Нико, который всё ещё боролся где-то в больнице. О матери в Лиссабоне, которой ещё предстоит услышать страшную весть. О том, что операция «Феникс», должно быть, была отменена или выполнена частично, раз главный архитектор мёртв. Но это не приносило облегчения. Победа, оплаченная такой ценой, была горше любого поражения.

Я погрузилась в себя настолько глубоко, что отключила все внешние рецепторы. Шум города, огни, редкие прохожие — всё это растворилось в серой пелене моего восприятия. Я не слышала осторожных, синхронизированных шагов сзади. Не уловила лёгкого скольжения ткани.

Первым, что я почувствовала, был резкий, сладковато-химический запах, ударивший в нос. И тут же — плотная ткань, прижатая к моему лицу. Я вздрогнула, инстинкт наконец прорвал апатию. Я замотала головой, попыталась вскрикнуть, но звук захлебнулся в ткани. Моя свободная рука, всё ещё сжимавшая бутылку, инстинктивно взметнулась назад, ударив кого-то зонтиком что висел на руке. Удар был слабым, беспомощным. Я почувствовала, как сильные руки обхватывают меня с двух сторон, лишая равновесия. В глазах потемнело, запах заполнил лёгкие, горький и удушающий. Я попыталась дёрнуться, но мышцы уже не слушались, становясь ватными. Последнее, что я увидела, — это блеск мокрого асфальта, стремительно приближающийся к моему лицу, и чьи-то тёмные, матовые ботинки. Затем сознание отключилось, как перерезанный провод.

Я очнулась от пронизывающего холода и тупой боли во всём теле. Сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман. Я сидела. Мои руки были отведены назад, холодное, жёсткое металлическое кольцо браслетов впивалось в запястья. То же самое — на лодыжках. Я пыталась пошевелить пальцами — они немели от неподвижности и холода.

Я открыла глаза. Бетонный подвал. Сырой, без окон. Освещение — одна тусклая, незащищённая лампочка под потолком, отбрасывающая резкие тени. Воздух пах плесенью, сыростью и чем-то ещё — едким, лекарственным.

Передо мной стояли три человека. Двое мужчин и одна женщина. Они были одеты не в чёрное, а в дорогую, но неброскую гражданскую одежду. Но их позы, взгляды, сама аура кричали о дисциплине, выучке и абсолютной, безэмоциональной эффективности. Это были не наёмники-головорезы. Это были профессионалы. Чистильщики. Те, кого нанимают для самой грязной, точечной работы. Те, кто работал на «спонсоров». На внутреннюю службу безопасности той самой системы, с которой Габриэль играл в опасные игры.

Женщина, блондинка с короткой стрижкой и ледяными голубыми глазами, сделала шаг вперёд. Она изучала меня, как биолог — редкий, ядовитый экземпляр.

— Майя Торн. Или всё ещё Элис Рид? — её голос был ровным, без интонаций, как у автомата. — Наконец-то лично. Мы наблюдали за похоронами. Трогательно. Очень убедительно.

Я молчала, пытаясь прогнать остатки тумана в голове, оценить обстановку. Никакого оружия на виду. Но от них исходила такая концентрация угрозы, что по спине побежали ледяные мурашки.

— Мы не верим в сказки, мисс Торн, — сказал один из мужчин, постарше, с лицом, испещрённым мелкими шрамами. — Габриэль Варгас не тот человек, который позволяет себя взорвать на пороге собственного офиса. Это театр. Дорогостоящий, кровавый, но театр. Он где-то тут. Выкопался. А вы...вы его связная. Его уши, глаза и, что важнее, его память.

Они думали, что он жив. Что всё это — мистификация. Ирония была настолько горькой, что я чуть не издала хриплый, неуместный звук, похожий на смех. Они не видели его впалое лицо в морге...

— Он мёртв, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и глухо в бетонной коробке. — Вы можете проверить в морге данные

— Морги подделывают, — отрезала женщина. — Мы хотим знать реальность. И вы её знаете. Он доверял вам. Делился всем. Коды от сейфов. Пароли от зашифрованных счетов в Цюрихе и на Кайманах. Места, где хранятся оригиналы документов, компромат на наших...партнёров. Всё, что он собирал за годы. Нам нужны ключи, мисс Торн. И вы их нам дадите.

— Я не знаю, — честно сказала я. Это была правда. Он делился многим, но не всем. И уж точно не отдавал ключи от всего своего царства. Но они не поверили. В их глазах вспыхнуло разочарование, быстро сменившееся холодной решимостью.

— Жаль, — сказал второй мужчина, помоложе, с руками боксёра. — Тогда мы поможем вам вспомнить.

Они не стали бить меня сразу. Они начали с холода. Выключили жалкий обогреватель в углу. Холодный, сырой воздух подвала быстро проник сквозь тонкую ткань платья. Я начала дрожать, сначала мелкой дрожью, потом крупной, неконтролируемой. Зубы выбивали дробь. Они наблюдали, делая заметки, как будто фиксируя этапы эксперимента.

Потом принесли вёдра с ледяной водой. И вылили на меня. Один раз. Другой. Третий. Шок от ледяной воды вырывал из груди хриплые всхлипы. Платье прилипло к телу, волосы облепили лицо. Дрожь стала такой сильной, что казалось, кости вот-вот разлетятся.

— Коды, мисс Торн? — спрашивала женщина тем же ровным голосом после каждого ведра.

Я молчала. Стиснув зубы, чтобы они не стучали. В голове крутился один образ — его лицо. Не мёртвое, из морга. А живое. С яростью в глазах. С тем самым взглядом, который говорил: «Держись».

Когда холод не сломал меня, они перешли к электрошоку. Это были не сильные, болезненные разряды, а точные, дозированные удары током через мокрую ткань. Они выбивали дыхание, заставляли мышцы непроизвольно дёргаться и сводило судорогой, но не теряли сознание. Боль была острой, унизительной, пронизывающей каждый нерв.

— Места хранения, мисс Торн? Где архивы?

Я кусала губу до крови, чтобы не закричать. Вкус собственной крови, солёный и металлический, смешивался со вкусом страха и отчаяния. Я мысленно повторяла его имя, как мантру. Габриэль. Габриэль. Габриэль. Но это имя теперь не давало силы. Оно приносило только новую, свежую волну боли от потери.

Потом были препараты. Что-то вкололи в шею. Мир поплыл, краски стали неестественно яркими, затем тусклыми. Голоса то удалялись, то звучали прямо в ушах. Воля, и так висевшая на волоске, начала размываться. Становилось трудно концентрироваться, трудно вспоминать, зачем нужно молчать. Сквозь химический туман я слышала их вопросы, настойчивые, как стук капель по железу.

— ...пароль от облачного хранилища...последние цифры счета в Лихтенштейне...где встречался с информатором из Минобороны...

Я что-то бормотала. Бессвязное. Возможно, даже какие-то обрывки правды, которые ничего не значили. Но ключевого — того, чего они хотели — я не говорила. Потому что, по иронии судьбы, я и сама этого не знала. А может, инстинкт самосохранения, загнанный в самый дальний угол, всё ещё держал язык за зубами.

Когда препараты начали отступать, оставляя после себя чудовищную слабость и тошноту, они вернулись к грубой силе. Мужчина с руками боксёра подошёл и, без лишних слов, ударил меня в живот. Воздух с силой вырвался из лёгких, боль, острая и жгучая, разлилась по всему телу. Потом удар в лицо. Я услышала хруст, и мир на мгновение заполнился искрами. По лицу что-то тёплое и липкое потекло из носа.

— Последний шанс, — сказала женщина, её лицо плавало в моём затуманенном зрении. — Где он? Где спрятаны активы?

Я подняла голову, с трудом сфокусировав взгляд на ней. Мои губы, распухшие и окровавленные, шевельнулись. Я собрала всю оставшуюся волю, всю ярость, всю боль от утраты, и выплюнула им в лицо не слово, а сгусток крови и презрения.

В ответ последовал новый удар. И ещё. И ещё.

Я теряла счёт времени. Тела. Ударам. Всему. Холод, боль, унижение, химический туман — всё смешалось в один непрерывный кошмар. Сознание то уходило в чёрную бездну, то возвращалось к новому витку пытки. Они ломали меня. По кусочку. По клеточке. И в самой глубине, за стеной боли, оставалось только одно — образ его стальных глаз, который постепенно начал тускнеть, расплываться, как и всё остальное. И страх, что скоро не останется ничего. Ни памяти о нём. Ни меня самой. Только боль и пустота этого бетонного ада.

(тгк: https://t.me/nayacrowe)