Последний союзник, Часть 24
Сознание возвращалось волнами, каждая из которых приносила с собой новый слой боли. Головная боль, раскалывающая череп. Острая ломота в рёбрах с одной стороны, где пришёлся удар. Тупое, гулкое нытьё во всех мышцах от электрошока и холода. Я открыла глаза, но видела только смутные тени и вспышки света где-то сверху. Потом поняла — на мне мешок. Грубая, пропыленная ткань, пропускающая лишь размытые силуэты и не дающая дышать.
Я лежала не на бетоне. Меня тащили. Двое, подхватив под руки и за ноги, волокли по какой-то неровной поверхности. Камни, гравий впивались в бока через тонкую ткань платья. Руки и ноги были скручены за спиной. Я попыталась дёрнуться, но сил не было. Только слабый, хриплый стон вырвался из пересохшего горла.
Они донесли меня до чего-то металлического, с глухим стуком открыли створку, и я почувствовала запах бензина, старой резины и затхлости. Багажник. Меня грубо впихнули внутрь. Я ударилась головой о что-то твёрдое, в глазах поплыли круги даже сквозь мешок. Перед тем как крышка захлопнулась, я услышала фразу, от которой кровь застыла в жилах:
— Вези на склад. Там разберёмся окончательно. Если не заговорит — утилизируем.
Дверь багажника захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Наступила почти полная темнота и гробовая тишина, нарушаемая только гулом двигателя, который через секунду завёлся и вздрогнул. Машина тронулась.
Путешествие в багажнике стало отдельным кругом ада. Теснота. Нехватка воздуха — мешок на голове и затхлый, маслянистый воздух вокруг. Каждую кочку, каждый поворот я чувствовала всем своим избитым телом, ударяясь о стенки и какое-то железное оборудование. Дорога была отвратительной, машину кидало и бросало. Я лежала, скрючившись, пытаясь дышать медленно, через нос, экономя кислород. Паника, холодная и липкая, поднималась по горлу. «Утилизируют». Окончательно. Здесь, в этой жестяной коробке, и закончится всё. Всё, что осталось от Майи Торн, от её войны, от её боли, от её утраты. Бессмысленно. Грязно. Одиноко.
Слёзы жгли глаза, но я их снова подавила. Плакать было не перед кем. Даже перед самой собой. Я пыталась думать о нём. Но образ его лица упорно сменялся видом той восковой маски в морге. Не было силы даже в памяти.