ТАНЕЦ В ТЕНИ ГОР

Agnes Obel — «September Song»
Я проснулась не от звука уведомления, а от того, что полоса ледяного горного света легла мне прямо на веки. В доме было тихо, но эта тишина больше не казалась мне пустой — она была наполненной. Я долго лежала, глядя на грубые деревянные балки потолка, и пыталась поймать то забытое чувство безопасности, которое вчера так бережно укачивало меня перед сном.
Спустившись на кухню, я замерла на пороге.
На массивном дубовом столе, прямо в центре, там, где вчера стояла моя пустая кружка, теперь красовался букет. Полевые цветы. Нежные, белые головки с желтыми сердцами, перемешанные с жесткими стеблями вереска и какими-то синими колокольчиками, которые не должны были выжить в это время года.
— Ромашки? — прошептала я, подходя ближе.
В горле на мгновение пересохло. Шотландская осень — это время дождей и умирания, а не свежих букетов. Я протянула руку, едва касаясь лепестков. Они были упругими, влажными, словно их только что срезали и принесли из-под утренней росы.
«Наверное, они стояли здесь вчера», — лихорадочно забилась мысль в голове, пытаясь выстроить логическую защиту. — «Я просто была слишком измотана дорогой. Я не заметила их в сумерках. Дядя... может, дядя попросил кого-то из местных присмотреть за домом к моему приезду? Или они стояли здесь в вазе с водой и просто чудом не завяли?»
Но внутри шевельнулся холодный червь сомнения. Почему они не засушенные? Почему они пахнут так остро, медово, перебивая запах вчерашней гари из печи?
Я тряхнула  головой, отгоняя навязчивые образы. У меня было слишком хорошее настроение, чтобы позволить паранойе сожрать этот день. Солнце заливало кухню, пылинки танцевали в его лучах, и мир казался слишком прекрасным для зла. Если кто-то и заходил сюда, то это был просто добрый сосед. Ведь так?
Я быстро позавтракала остатками риса, стараясь не смотреть на букет слишком долго. Каждое движение давалось мне с легкостью. Я собрала складной мольберт, упаковала масляные краски в старый этюдник и, подхватив рюкзак, вышла из дома.
Путь к ручью лежал через небольшую рощу. Воздух здесь был таким густым и свежим, что его хотелось пить. Я шла, напевая под нос, и вскоре передо мной открылась поляна, от которой захватывало дух.
Ручей бежал по камням, сверкая на солнце, как расплавленное серебро. За ним вздымались горы — величественные, суровые стражи этого края, укутанные в рыже-зеленый ковер мха. А на склоне, чуть поодаль, паслось стадо овец. Их блеяние и тихий звон колокольчиков на шеях вожаков создавали идеальную пасторальную симфонию.
Я установила мольберт на берегу, там, где вода образовывала небольшую тихую заводь. Открыла тюбики. Запах льняного масла и скипидара смешался с ароматом диких трав. Я начала наносить первые мазки, пытаясь поймать этот невозможный синий цвет гор на горизонте.
Я мечтала. Мечтала о том, как однажды выставлю эти работы в Лондоне, и никто не узнает, что они были написаны в бегах. Я представляла себе жизнь здесь — без электричества, без связи, только я и вечность.
— Это мой рай, — произнесла я вслух, растушевывая краску пальцем.
Но стоило мне произнести это, как тишина вокруг вдруг стала слишком плотной. Стадо овец на склоне внезапно замерло, как по команде. Животные разом повернули головы в одну сторону — к густому ельнику на краю поляны.
Я замерла с кистью в руке. Сердце, которое еще минуту назад билось спокойно, дало сбой.
Никакого звука. Никакого движения. Но я кожей почувствовала тот самый «озоновый» холод, который преследовал меня в Эдинбурге. Вспышка паники была короткой, но болезненной.
«Это просто лиса. Или олень», — убеждала я себя, вглядываясь в темную зелень елей. — «Здесь Хайленд, Элания. Здесь полно диких животных. Перестань вести себя как жертва в дешевом триллере».
Я заставила себя вернуться к холсту. Но рука больше не была такой уверенной. Я рисовала ручей, но мазки выходили нервными, острыми. Я постоянно оборачивалась, сканируя взглядом поляну.
Овцы снова начали пастись, лениво пощипывая траву. Мир вернулся в норму, но для меня он уже был надломлен. Я смотрела на свои руки и вдруг заметила на тыльной стороне ладони маленькое пятнышко синей краски. Такой же синей, как те колокольчики в букете на моей кухне.
Я не использовала синий в таком оттенке сегодня.
Холод в груди стал осязаемым. Я вспомнила букет. Вспомнила его идеальность.
Я начала быстро собирать вещи. Тюбики летели в этюдник в беспорядке, кисти пачкали сумку. Мне вдруг стало невыносимо тесно на этой огромной, открытой поляне под взглядом гор. Мне казалось, что за каждым валуном, за каждой сосной затаилось нечто, что знает мой размер обуви и частоту моего пульса.
Я почти бежала обратно к дому, не оглядываясь на овец. В голове набатом стучала одна мысль: кто срезал те цветы? Если в радиусе десяти миль никого нет, то кто знал, что я люблю именно такие колокольчики?
Когда я влетела в дом и заперла дверь на тяжелый засов, солнце всё еще светило, но для меня оно уже было холодным. Я прошла на кухню и посмотрела на букет. В ярком дневном свете я заметила то, что пропустила утром.
Среди стеблей была вплетена тонкая, почти невидимая черная нить.
Я потянула за неё, и из глубины цветов выпала маленькая карточка. На ней не было ни имени, ни адреса. Только одна фраза, выведенная безупречным, каллиграфическим почерком, который я узнала бы из тысячи.
«В горах воздух чище, Незабудка. Твои легкие наконец-то дышат в полную силу. Не трать этот кислород на крики. Тебя здесь никто не услышит... кроме меня».
Я выронила карточку, и она медленно опустилась на каменный пол, белея в тени стола. Иллюзия свободы рассыпалась в прах. Горы, которые должны были стать моей защитой, превратились в стены моей новой, огромной камеры под открытым небом.
Он не просто нашел меня. Он приехал раньше. Он был здесь, пока я спала. Он вдыхал запах моих волос, пока я видела сны о свободе.
Я медленно опустилась на стул, глядя на свежие ромашки. Они были прекрасны. И они были мертвы, потому что их сорвали ради прихоти владельца. Так же, как и меня.