ПРИЗРАЧНЫЙ ПУЛЬС

Строй свои башни, 
Запирайся в стенах своего города. 
Я сделаю так, что ты будешь чувствовать себя как дома... 
В моей клетке.

Мир вокруг меня на мгновение потерял краски. Знаете это чувство, когда вы долго смотрите на яркую лампу, а потом закрываете глаза, и перед вами плавают тёмные пятна, будто кто-то выжег сетчатку? Вот только пятно было одно — холодное, тяжёлое, оно давило мне прямо между лопаток, там, где кожа была стянута старыми шрамами, которые я прятала даже от солнца. Словно кто-то приложил ладонь из льда и держал её, не отпуская, пока я не почувствую каждый миллиметр своего прошлого.

Я резко обернулась. Мои пальцы судорожно сжали ремешок сумки, костяшки побелели, будто я цеплялась за него, как за последнюю нить реальности. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица, выстукивая рваный, отчаянный ритм. Тук-тук. Тук-тук-тук. Тук. Будто хотело вырваться и улететь куда подальше от меня самой.

— Элания, успокойся. Это просто паранойя, — прошептала я себе под нос, сглатывая горький комок страха, который поднялся к горлу и застрял там, как рыбья кость. Голос вышел хриплым, чужим. Я ненавидела, когда он выдавал меня так легко.

На улице не было никого подозрительного. Группа туристов с картами и селфи-палками, почтальон на велосипеде с жёлтой сумкой, пара влюблённых, которые целовались, не замечая мира, студенты с рюкзаками, болтающие о чём-то своём. Обычный Эдинбург в редкий солнечный день. Но воздух... он словно наэлектризовался, стал густым, вязким, как перед самой страшной грозой в Хайленде, когда небо темнеет за секунды, а молнии бьют прямо в горы. Я чувствовала озон — резкий, металлический запах, который всегда предвещал бурю. Мои ноги казались ватными, подкашивались на каждом шагу. Я шла медленно, стараясь не сорваться на бег, потому что бег — это признание, что за тобой гонятся. А я не хотела признавать. Ещё не хотела.

Каждый шаг по брусчатке отдавался в голове гулким эхом, будто я шла по пустому собору, а не по оживлённой улице. Каблуки босоножек стучали слишком громко, привлекали внимание, и я злилась на себя за это. Я должна быть незаметной. Я всегда старалась быть незаметной.

Вдруг в сумке завибрировал телефон. Я вскрикнула — коротко, резко, как будто меня ударили током, — и едва не выронила его на мостовую. Боже, Элания, ты просто ходячий комок нервов, натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего дуновения. Руки дрожали, когда я доставала телефон, пальцы скользили по экрану.

На экране высветилось фото Кэт — моей единственной и самой безумной подруги. Она корчила рожицу, обмазанная синей и белой краской, а на носу была глина, как у ребёнка, который играл в грязи и забыл умыться. Это так похоже на неё — хаос в чистом виде, яркий, неукротимый. Я всегда поражалась её смелостью, её креативностью и абсолютной неаккуратностью. Она жила, не оглядываясь, не прячась, и иногда я завидовала этому до боли в груди. Я глубоко вздохнула, вбирая в лёгкие остатки запаха жасмина, который всё ещё тянулся за мной длинным шлейфом от кафе, сладкий и приторный, как ложь, и нажала кнопку «принять».

— Эл! Ты где ползаешь, черепаха? — голос Кэт ворвался в мои уши, как порыв свежего ветра с моря, разрывая липкую паутину страха, которая уже начала опутывать меня. — Если ты сейчас же не явишься, я сама съем твой сэндвич с лососем. И, клянусь всеми красками мира, я сделаю это медленно и мучительно, смакуя каждый кусочек!

Я невольно улыбнулась — уголки губ дрогнули сами собой, впервые за этот день по-настоящему. Кэт была моим якорем в этом городе, моим маяком. Если она шутит о еде, значит, мир всё ещё стоит на месте, по крайней мере, он не сходит с ума окончательно. Её голос был как глоток воздуха после долгого погружения.

— Я уже иду, Кэт. Задержалась в кафе. Тут... — я запнулась, оглядываясь через плечо на зеркальное здание напротив, которое теперь казалось мне огромным чёрным глазом, отражающим всё и ничего не выдающим. — Тут было слишком много солнца. Редкий случай для Эдинбурга, правда?

— Ой, не неси чепуху, Фрост! — Кэт рассмеялась громко, заразительно, и я услышала на заднем плане шум мастерской: скрип мольбертов, чьи-то споры о композиции, лязг металла, когда кто-то ронял инструменты. — Слушай, ты не поверишь, что выкинул этот придурок Марк с курса скульптуры. Он пытался слепить «Венеру Милосскую», но у него получился какой-то бесформенный баклажан с руками, хотя, знаешь, даже баклажаном назвать это сложно — скорее, картошка после апокалипсиса! Профессор Макгрегор чуть не схлопотал инфаркт, когда это увидел. Весь курс лежал от смеха, я думала, умру!

Я представила себе лицо чопорного и правильного Макгрегора — его седые брови, всегда нахмуренные, тонкие губы, сжатые в вечном неодобрении, — и не выдержала. Смех, лёгкий и искренний, сорвался с моих губ, как птица из клетки. На мгновение ледяной взгляд, который я чувствовала кожей весь путь от кафе, отступил, растаял в этом звуке. Я шла быстрее, почти нормально, и солнце снова казалось просто солнцем, а не прожектором.

— Баклажан? Серьёзно? И чему я удивляюсь, — я уже подходила к массивным воротам Академии искусств, кованым, чёрным, с узором из плюща, который казался живым. Величественное здание из серого камня, увитое настоящим плющом, всегда действовало на меня успокаивающе, как старый друг, который не задаёт вопросов. Здесь был мой мир. Мир красок, гипса, струн виолончели в соседнем зале, запаха терпентина и свободы — той, которую я выстроила сама.

— Абсолютно! Приходи быстрее, я забила нам места у окна. Сегодня натюрморт, и, судя по запаху, кто-то притащил тухлую рыбу для «реализма». Я уже чувствую, как мой желудок протестует.

— Буду через две минуты, — я отключилась, чувствуя, как пульс приходит в норму, как сердце перестаёт биться в ушах. Жасмин на языке всё ещё горчил слегка, но теперь это был просто кофе, а не яд.

Я прошла через просторный холл, где пахло пылью веков, старым деревом и лёгким ароматом воска от пола. Мои сандали тихо шлёпали по мраморному полу, отполированному поколениями студентов. Поднимаясь по широкой лестнице с потёртыми перилами, я миновала ряды гипсовых бюстов — великих мыслителей прошлого, философов, поэтов. Их пустые глаза смотрели на меня с пьедесталов, и мне на секунду показалось, что один из них — со странно асимметричным лицом, будто скульптор нарочно исказил черты — следит за моим движением, поворачивает голову. Я тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли, как назойливых мух. Паранойя. Опять она.

Мастерская №402 встретила меня привычным хаосом — моим любимым хаосом. Мольберты стояли в беспорядке, на полу валялись тряпки, пропитанные краской, банки с кистями, тюбики, выжатые до последней капли. Кэт замахала мне рукой с другого конца комнаты, сидя на высоком табурете, как королева на троне. Её рыжие волосы были завязаны в нелепый пучок на макушке, из которого торчали пряди во все стороны, а на щеке красовался свежий мазок ярко-жёлтой охры, как солнечное пятно.

— Наконец-то, спящая красавица! — она вскочила, обняла меня крепко, и от неё пахло терпентином, жвачкой с мятой и чем-то сладким — наверное, шоколадкой, которую она стащила у кого-то. — Садись, пока Макгрегор не пришёл. Сегодня он в особенно дурном настроении, говорят, его любимую трубку кто-то разбил. Бедняга ходит, как туча.

Я устроилась за мольбертом рядом с ней, выставляя перед собой чистый холст — белый, девственный, полный возможностей. Перед нами, на подиуме в центре, была выстроена композиция: старинный медный кувшин с потемневшей патиной, пара свежих и сочных яблок, красных, почти кровавых, охапка засушенной лаванды, которая пахла так сильно, что голова кружилась, и — жемчужина коллекции — разбитое зеркало в тяжёлой золотой раме с замысловатыми узорами, словно из старинного замка.

Я замерла, глядя на своё отражение в одном из осколков. Оно было дробным, неправильным, искажённым — лицо разрезали трещины, глаза смотрели из разных углов, губы кривились. Жутко. Красиво. Я не могла отвести взгляд.

— Эл, ты чего застыла? — шепнула Кэт, уже вовсю шурша углём по бумаге, набрасывая контуры быстрыми, уверенными движениями. — Рисуй, пока свет не ушёл. Ты ведь знаешь, как тяжело поймать тот самый идеальный свет — эти окна создают атмосферу лучше солнца.

Я взяла кисть, но рука предательски дрогнула, мазок вышел неровным. Я начала наносить контуры кувшина, стараясь сосредоточиться на форме, на бликах, но мои мысли постоянно возвращались к тому моменту на улице. Тот мужчина... я его не видела лицом, не видела вообще, но я его чувствовала. Словно он был не человеком, а чем-то другим — программным кодом, который медленно проникает в мою систему, ищет уязвимые места, баги в моей защите, чтобы взломать изнутри.

Я начала рисовать зеркало. Мазок за мазком, я выводила трещины на стекле — тонкие, как паутина, острые, как лезвия. Но вместо лаванды или яблок в отражении мне виделись чьи-то глаза. Тёмные. Холодные. Смотрящие прямо на меня. Не из холста — сквозь него.

«Это просто игра воображения, Элания», — твердила я себе, кусая нижнюю губу до крови, до металлического привкуса. — «Ты в безопасности. Здесь только ты, Кэт, натюрморт и твои мысли, которые ничем хорошим не заканчиваются».

Я продолжала рисовать, не зная, что я больше не принадлежу себе целиком. Мой смех, мой страх, мои голубые глаза, мои шрамы — всё это уже стало частью чьей-то коллекции. И он не собирался останавливаться на простом наблюдении. Он уже начал строить клетку — тихо, незаметно, прут за прутом.

Я подняла глаза от холста и посмотрела в высокое окно мастерской. На улице снова начал накрапывать мелкий шотландский дождь — тот, что не льёт, а висит в воздухе, проникая везде. Капли стекали по стеклу, искажая вид на двор. И в отражении стекла мне на мгновение показалось, что я вижу высокую фигуру в чёрном, стоящую прямо под ливнем, неподвижно, и смотрящую вверх. Прямо на меня. Прямо в окно мастерской.

Я моргнула — раз, два. Фигура исчезла, растворилась в дожде, как призрак.

— Эл, ты сегодня сама не своя, — Кэт толкнула меня в плечо локтем, вырывая из оцепенения. — Ты нарисовала кувшин, но почему он выглядит так, будто он в адском огне горит? Красный, чёрный... это что, экспрессионизм внезапно проснулся?

Я посмотрела на свой холст. Вместо спокойного медного блеска, вместо мягких бликов я нанесла яростные, красно-чёрные штрихи, густые, как кровь. Кувшин выглядел так, будто он плавится, деформируется, кричит от боли.

— Просто... такое настроение, Кэт. Наверное, скоро будет шторм, — прошептала я, не отрывая глаз от окна.

А в глубине души я знала: шторм уже здесь. Он просто ещё не показал лицо.